Год Змея

Лехчина Яна

Он нашёл брата в топазовой палате. Её пол усыпали богатства — барханы монет, выливающиеся из разинутых ларчиков. Холмы колец и кубков, грозди драгоценных камней, браслетов и брошей — не обращая внимания, Сармат шёл, и сокровища хрустели под его сапогами. Словно песок на морском берегу.

Если бы Ярхо мог, то удивился бы, когда Сармат оказался рядом с ним — гневный, до смерти напуганный, красный лицом. Он перемахнул через ряд сундуков и

вцепился в его каменные плечи — с такой силой, что обломил несколько ногтей. Сармат смотрел снизу вверх, и в его глазах отражалось отчаяние.

— Ярхо, — сказал он хрипло, облизывая пересохшие губы. И напрягся, как если бы слова оцарапали ему гортань и вышли не звуком, а булатной сталью: — Хьялма жив.

Ж-жив, — прошуршало эхо.

На каменном лице не дёрнулся ни один мускул. Но Сармат почувствовал: что-то изменилось. Где-то глубоко, в сплетении затвердевших сосудов, за гранитными белками глаз. Что-то в Ярхо оборвалось, и это был не страх — Ярхо никогда, даже в теле смертного, не боялся Хьялмы. Он не боялся войны или мести, только… Сармат не мог разобрать, что это. Тоска? Усталость?

— Ведьма рассказала, — слова хлынули изо рта Сармата. — Рассказала, что он идёт. Он идёт с севера. — Пальцы ещё сильнее сжали плечи брата. — Ублюдок. Столько лет, а никак не сдохнет.

Если бы Ярхо мог, то вздохнул бы. А Сармат продолжал говорить — речь шла потоком:

— Наверное, айхи раздобыли ему драконью кожу, — и скривился. — Гнусная, гнусная тварь, где он прятался? Ярхо!

Он приблизился к лицу брата и горячо дыхнул в подбородок.

— Я вырежу его гнилые лёгкие и брошу наземь. Им там самое место. — Дыхание сбилось. — Ярхо, Ярхо, мы же выстоим, верно? — Он оттолкнулся от тела брата. Сплюнул и нетвёрдо покачнулся на узкой тропинке между сокровищ. — Пусть Хьялма приходит. Пусть приходит, пусть: мне тоже есть, за что мстить.

Сармат медленно обернулся, указывая на топазовые стены чертога. Мать. Ярхо не ответил, только прикрыл глаза — медленно, с едва уловимым скрежетом. А Сармат закричал — громко, отчаянно, выпуская боль и ярость. Он поворачивался вокруг своей оси, сгибался напополам — звук летел, летел, раздавался по ходам и палатам. Дробился и множился, вырастая в страшный боевой клич. Ярхо слушал, не выдавая никаких чувств, а Сармат, оборвав голос, зло пнул одну из груд собственных богатств. Отшвырнул сапогом венец, напоминавший княжий; золотой, широкий, с крупным лалом — красный, красный, красный, цвет крови и закатов, поднимавшихся над полем

битвы… Помнишь ли, Сармат, как сходились рати и как ломались копья, как умирали твои друзья и жёны, как хоронили твоих братьев — одного за другим?

Что же — княжий венец мелко звенел, подпрыгивая на каменном полу. У Ярхо есть каменная орда, а у Сармата — самая таинственная из гор, и нет на свете оплота надёжнее. История — колесо, ходящее по кругу: значит, их легенда ещё не закончена.

Если Хьялма хочет войны, он её получит.

***

Марлы перенесли её в холодный грот — он щерился зубцами наростов и, плавно изгибаясь, уходил глубоко в недра. Пол был залит водой, и на дне переливались минералы; на стенах бугрились солевые и кварцевые глыбы. Вокруг — морозно-дымчатое марево. Поволока ускользающей, мёртвой красоты.

Малику Горбовну положили в хрустальную домовину. Обрядили в богатые одежды — мёд и янтарь; длинное подпоясанное платье, расшитое золотом вдоль широкой полосы для пуговиц. Волосы княжны заплели в широкие косы и убрали назад, под тяжёлый головной убор. Вплели в них драгоценные камни, украсили цепями-ряснами. Под обруч подоткнули длинную, до самых пят вуаль — Малика лежала на ней. Её перерезанное горло закрыли кольцами ожерелий, а босые ступни обули в мягкие башмачки. Пальцы обвили нитями — бронзовые с алыми бусинами. Марлы любовно расправили узорные, разлетающиеся рукава княжны. И закрыли ей глаза — каменными ладонями, под звуки мурлычущей песни.

Лицо Малики будто сошло с фресок на гуратских соборах. Или с чеканных монет: гордое, точёное, застывшее. Лежать бы ей в усыпальнице рода, рядом с предками, а не здесь, среди змеиных жён. Но Малику похоронили тут. В хрустальной домовине, под бессловесные плачи марл. Над ней раскинулся потолок мерцающего грота, и вокруг неё дрожала прозрачно-голубая хмарь. Под конец марлы оставили её, и в пещере воцарилась тишина — только капли срывались с выступающих наростов. Вода точила камни, и в её колдовском шёпоте слышался шорох, с каким нос корабля разрезал волны: зачем, зачем сюда едет твой брат и князь, Малика Горбовна? Поздно тебя спасать.

Отныне сердце Малики Горбовны не тронут ни любовь, ни ненависть. Её не убаюкают дожди, проливающиеся над лесами, не восхитят бег колесниц и богатства ханских шатров. Её не потревожат ни война, ни смута.

И её не разбудит драконий рёв, раскатившийся над Матерь-горой.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ