Гончая
Шрифт:
Я тихо охнула, не веря собственным ушам. Ну ни фига ж себе!
– А они разве не к Питомнику отношение имеют? Я думала…
– Не к Питомнику, моя Бубушечка. Не к нему. Так рассказывать?
– Спрашиваешь!
Итак, урод, будем звать его Вархом, открыл в себе способность захватывать чужие тела. Он активно пользовался этим умением, меняя оболочки, как перчатки. Это было неудобно и временами здорово злило. Едва привыкнешь и обживешься, как – бах! – снова переезжать. Варх начал задумываться над причинами этого явления, более тщательно стал выбирать донора, уделяя больше
А дело начинало принимать дурной оборот. Весть о гнилой лихорадке бежала впереди Варха. И однажды, когда новое тело начало болеть и разлагаться, односельчане не стали ждать кончины бедняги, а закрыли его в бывшем свинарнике – насмешка судьбы! – и подожгли. Задыхаясь в смрадном дыму и проклиная свою поганую жизнь, урод привычно вышел из тела и… и вдруг осознал, что не может занять другую оболочку. Не получается. Больно напряжены были хозяева, насторожены.
Неужели конец? Урод ринулся прочь, не разбирая дороги, перепуганной поземкой пролетел по улице поселка, пытаясь отыскать выход – и все-таки нашел. В маленьком зеленом домике с большой кирпичной трубой кто-то решительно настроился расстаться с жизнью. Впервые тот, кто присвоил себе имя Варх, решил действовать не так, как обычно. Он мягко влился в оболочку и, осененный внезапной идеей, осторожно коснулся сознания несостоявшегося самоубийцы.
– Неужели жизнь и в самом деле настолько плоха? – не спросил, вложил свою мысль в мозг тела.
– Очень.
– Хочешь умереть?
– Больше всего на свете.
Урод мысленно улыбнулся. Нет, все же как здорово, что толпа этих селян лишила его старого донора! Возможно, если бы не этот случай, он бы так и не понял, как же он должен действовать, чтобы новая одежка для его души не изнашивалась как можно дольше.
– А про маму с отцом ты подумал?
Смертных этот вопрос почему-то всегда напрягал. Вот урод, то есть Варх, к примеру, никогда о них не думал. Да и чего думать о покойниках? А уж он-то постарался уничтожить всех своих родных и близких, чтобы и следа на этой планете не осталось от тех, кто заставил его жить в загоне с козами, чтобы…
– Подумал. Им придется это пережить.
– Уверен, что переживут? – Уверен он не был. Мучился из-за этого. Слабак. – Хочешь, помогу решить эту проблему?
– Как?
– Отдай мне свое тело. Подари, а сам уходи, куда хочешь… Я же смогу занять твое место – никто и не заметит.
Делать так, чтобы никто не заметил подмены, Варх перестал после того, как уничтожил селение, в котором родился, но простаку об этом совершенно необязательно знать. Ведь так?
– А ты можешь так сделать?
– Ну, если бы не мог, я б не предлагал. Нет?
– Ладно. Что я должен сделать?
Аллилуйя!!
И тот конченый идиот мягко и доверчиво потянулся навстречу Варху, а тот, конечно, вынул его из тела… и выкинул прочь. Прямо под ноги, под свои новые ноги, сотрясаясь в оргазме от ощущения абсолютной власти над телом. Когда-то давно, когда он еще был уродом, он этого не ценил. Да и ценить-то было
Нет, тогда-то он, само собой, не был уверен в результате. Подтверждение своей теории он получил несколько лет спустя… Но именно в тот день в лимбе появилась первая черная воронка: стихийное бедствие, плач неуспокоенной души, мстительный порыв мертвеца.
Однако урод на это плевал с высокой колокольни.
– Рик! Подожди секунду! – взмолилась я, боясь даже дыхнуть в сторону Морганы. – Ты же не хочешь сейчас сказать, что УСОД там.
– В ней?
Он оглянулся.
– Не смотри, говорю тебе!
Растянул губы в кривой усмешке.
– Нет, моя Бубушечка, Варх сейчас в другом месте, но мы обязательно достанем и его. Я, правда, пока еще не знаю, как… но уверен, это возможно. Что же касается… м-м.. нашей гостьи, она одна из его, скажем так, генералов. И Даву посчастливилось найти ее слабое звено. Поэтому можешь не волноваться. Она сделает все, о чем мы попросим, на максимуме своих возможностей, потому что, видишь ли, так получилось, что в теле прыщавого Тристана, если ты еще помнишь такого, скрывается ее сын. А он пока не дорос до уровня мастерства своих родителей и самостоятельно покидать «донора» не умеет. И сразу скажу, не научится. А жаль. Я бы его и его родителей с огромным удовольствием лично казнил бы не один раз.
– Страшно это все. – Я передернула плечами и отвернулась к окну. – Гадко. Столько грязи, безумия и смертей из-за одного недолюбленного, брошенного всеми ребенка… Как давно это продолжается, Рик? Сколько лет герою твоей страшной сказки на самом деле?
– Не знаю. О гнилой лихорадке в хрониках и художественной литературе впервые упомянули лет пятьсот назад, наверное. Мы сделали запрос, но у мен руки до разбора бумажек не дошли, Бубу. Мы либо тебя искали, либо арестованных допрашивали. Я ведь и сам эту… сказочку только вчера утром впервые услышал.
Я перевела взгляд на Моргану. Она так и сидела, опустив зажатые в наручники руки между колен и откинув голову на стенку вертолета. Молчала, не смотрела ни на кого, лишь время от времени облизывала пересохшие губы да громко сглатывала, будто пыталась пропихнуть застрявший в горле ком. Она была такой раздавленной, такой несчастной…
Маленькая, одинокая женщина перед лицом непосильных проблем… Однако жалости и сочувствия она во мне не вызывала. Недоумение только и, пожалуй, брезгливость.
Уж если на то пошло, моя собственная жизнь была ничем не лучше жизни урода. И уж если на то пошло, то еще неизвестно, что хуже: скотный двор или приют святой Брунгильды Аполлонской. На скотном дворе вас, по крайней мере, не били розгами за исправления в тетрадях, не брили налысо за неподобающий цвет волос, не морили голодом. Клеймили, правда… Ну, так нас и в приюте клеймили, без наркоза и анестезии, не спрашивая, о чем мы мечтаем и рады ли перспективе положить свою жизнь на служение Короне.