Горбатые мили
Шрифт:
Лето доказывал, что для женщин в жизни все гораздо лучше, для них много скидок, не как для мужчин, дают волю злости — почти бессознательно мстят за отвергнутый матриархат.
А один из девятых валов, разбросив свои выпуклые, буро-зеленые крылья, уже сдавал назад, своей тыльной стороной уходил под тот, какой следовал за ним, чтобы упереться и взыграть, взлететь вверх, выполнить то, для чего предназначался, не считаясь с тем, что кого-то на «Тафуине» не станет или скрутит горе.
Кончилась Венкина вахта.
Ничто его не прельщало:
Игнатич ходил у измерительных щитов: старался вызнать про все капризы морозильной техники, чтобы не оказаться, повторись они, застигнутым врасплох, не растеряться — не потерять потом время зря.
Итак, работа как некий созидательный фактор ставила Венку в особые условия. Быть всегда на изготовке, никогда ничего не делать сгоряча, наобум — всегда держать себя в нормальном состоянии.
Когда Венка распрощался с Игнатичем, взялся за поручни почти отвесного трапа и обвел его взглядом весь снизу доверху, Назар устроил себе перекур — стянул фартук, чтобы не путаться в нем, и выбрался к добытчикам. На траулере все главные пути наверх-вниз.
Тот особый вал, с прогибами, чем-то искривленный, истинно палаческий, закипел весь, потом сделался серо-стальным. Чуть приподнялся, и все вокруг него, что взвивалось над бездной как попало, разрозненно, с междоусобицами, тотчас же слилось с ним в единое целое, глубоко и зловеще залегло за кормой «Тафуина». На корме за фальшбортом Назару ничто не угрожало. Тем не менее ему захотелось перейти куда-нибудь: «Сейчас хлестанет!..»
Возле слипа, под согнутыми в поясницах палубниками, бестолково искал укрытие, кидался уползти и сворачивался в ком здоровеннейший осьминог. С ножами в руках Варламов Спиридон и Бичнев растягивали у него щупальца, перевертывали их присосками вверх. А Бавин изучал его расширенные, немигающие, почти осмысленно-человечьи глаза, отраженные в них чьи-то волосато корявые руки и лисий подбородок Димы, а также верхний конец грузовой лебедки, часть бизань-мачты, подклеенное под нее кучевое облачко.
Может, совершенно случайно под осьминогом оказалась раскрытая газета.
— Гляньте-ка на его спину! Что это?.. Что?.. — во всеуслышанье излил свой восторг Варламов Спиридон.
— Да? Провести нас хочет, бандит! Маскируется! — Бичневу захотелось, чтобы с ним так же, как он сам, удивился бы кто-нибудь еще.
— За мной! — схватил Венка рулевого Николая. — Сквозь него все видно! Текст!..
Зельцеров тут же сжал рот, подвигал челюстью. Не то от восхищения, что людям дай-подай непривычное, не то от презрения к ним, с подмоченными репутациями, не удерживающимися на берегу без якоря — сухого закона. Сказал:
— Вас «В мире животных» показать бы вместе с ним!
Он тоже, как Скурихин, вообразил, что всего уже поднабрался, хватит заправлять фабрикой.
Назар скользнул взглядом по кормовой мачте «Тафуина». Такие же «корзины» — черные треугольники — болтались у промысловой рубки, спущенные.
— Есть еще телевизионная передача «Очевидное — невероятное», — продолжал злобствовать Зельцеров.
— Ты не весь подходишь для нее. До пояса, — сказал кок.
Воспроизведенные осьминогом газетные строчки имели вид слабо тиснутых. Чтобы получше разглядеть их, Варламов Спиридон присел. Ершилов показал на него Зельцерову, засмеялся.
— Можно прочитать!.. — взревел от радости Никанов. — Сюда! Ко мне! Тут чего только не понакручено! Пожалуйста, про наш ералашный рейс. «Подвиг, часть вторая». Ниже. Названьице-то: «Соленые меридианы». Тут: «Начальник рации пользуется заслуженным авторитетом…»
Как разместил бы рядом свои колышущиеся телеса Ершилов? Поднавалился на рулевого Николая:
— Будто с какой-то целью! Еще в передовой кое-что: «Успех «Тафуина» — результат того, что на этом судне культпросвету уделяется должное внимание. В трал перед спуском кладут или всю газету «Звезда рыбака», или только статью первого помощника. Так осуществляется воздействие передовой части общественности на отдельных не вполне сознательных рыб».
— Ты!.. — озадаченный Дима чуть не выпалил ему, что сам, а не кто-нибудь бросал в кутец стенную газету. Себя ж «протянул». Уже крикнул: «Баламут!» Потом увидел, как Бавин поднес палец к глазам осьминога, надавил на них, чтобы узнать, такие ли они упругие, и поразился, какого размера осьминожьи зрачки. Как раз в это время они вобрали в свои вогнуто-черные зеркалящие глубины уменьшенного Ершилова, поднесшего крюк от грузовой лебедки к сталистым петлям мотни с одной стороны, с другой.
А Назар расслабился. Не хотел уйти от добытчиков. Только кто дописал бы за него характеристики для отдела кадров? Начал со стармеха — отложил, недовольный тем, что как будто оговорил его.
По форме трал уподобился рогу изобилия. Широкий зев приподнялся над палубой, а узкий конец с железной, надраенной о дно чекой опустился. Из него, из захлестнутого выхода, выдавило струйку хека. Упали осьминожьи яйца-подушечки с длинными жгутиками. Показалась кромка чего-то круглого, сначала только она, как будто без единого шва, литая. Зельцеров мгновенно поднял перед своей грудью ладони щитками, голову — назад и прищурился, как от слепяще яркого огня.
Корму тотчас понесло вверх. Тогда же то, что нависло над туманно-белесым уловом, выдвинулось дальше.
«Эх, угораздило!» — запечалился Зельцеров, сообразив, какой мог быть исход последнего траления.
Все вокруг предстало иным, куда более значительным.
— Если по форме только… — опять заговорил с собою Зельцеров. — Внешне… Да, напоминает ее.
Затраленная металлическая сигара сползла, тронула палубу и покатилась к Назару, от него, с полпути, что ли, — к Николаю. Сплющила щупальце: тец!