Горчаков. Юнкер
Шрифт:
Все остальное мне полагалось пошить по меркам или получить со склада – все до одного юнкера во Владимирском числились на полном казенном обеспечении… даже те, чьи семьи вполне могли себе позволить и некоторую роскошь.
Воронцов без своего модного пиджачка бы здесь точно удавился от тоски.
– Ко мне в племянники пойдешь?
Сначала я подумал, что негромкий голос, раздавшийся с соседней койки, мне послышался. Но нет: здоровяк с прокуренными усами – тот самый, который пришел вместе с Подольским – обращался именно
Причем обращался не по уставу, на «ты» и так, чтобы никто другой не мог услышать наш разговор. И я бы, пожалуй, принял все это за попытку цукнуть меня, что называется, не отходя от кассы…
Если бы не одно но – похоже, юнкерские обычаи подразумевали как раз обратное: это сугубец должен был выпрашивать потенциального «дядьку» взять его в «семью». А тут…
По местным меркам мне, можно сказать, оказывали великую честь.
– Сам предлагаешь? – негромко отозвался я. – Вроде не так у вас тут принято.
– У нас, может, и не принято. – Здоровяк уселся на койке, натужно заскрипевшей под его немалым весом. – А я – предлагаю.
Коротко и ясно. Болтать он, похоже, не любит.
– А если я выберу жить по уставу? – усмехнулся я.
– Не выберешь. А выберешь – значит, дураком будешь. – Здоровяк пожал могучими плечищами. – Традиции здесь уважают. Ты не смотри, что старшие сугубцев гоняют в хвост и в гриву. Это только до присяги, два месяца. И больше напоказ все, а на деле «дядька» молодого в жизни пальцем не тронет. И другим не даст.
– А по уставу?
– Значит, и будет по уставу. И взводный по-положенному спрашивать будет, а не по-человечески. И ротный, и свои господа юнкера. И на все три года – до самого выпуска – никто тебе тут руки не подаст. А если в полку потом узнают, что к ним красный распределился, – тоже хорошего не будет.
– Красный? – переспросил я.
– Так называют юнкеров, которые решили жить по уставу, – ответил здоровяк. – Я за все годы только одного такого знал. Вроде и правильный офицер был, а человек – сволочь. Как выпустился, принялся в полку солдат гонять.
– А дальше?
– А дальше всякое рассказывали. Уж не знаю, что именно у него там вышло, а через полгода господин подпоручик со службы ушел. Насовсем.
Вот такие дела. Хрен оказался ничуть не слаще редьки – скорее, наоборот. Не то чтобы меня так уж радовала перспектива на ближайшие два месяца превратиться в бесправного сугубого «зверя», чуть ли не раба «дядьки»… но жизнь по уставу неприятностей сулила куда больше. Похоже, «красный» юнкер в каком-то смысле совершал форменное социальное самоубийство, разом превращаясь в изгоя не только на три года училища, но и на всю оставшуюся армейскую жизнь.
Так себе расклад.
– Хорошо… – проговорил я. – А тебе-то самому оно зачем?
– Мне – незачем. – Здоровяк басовито рассмеялся. – Оно тебе надо, молодой. Если хочешь по уставу жить – дело твое. Или можешь к другому дядьке
Вот тебе и раз. Еще один князь нарисовался – и с тем я уже успел поцапаться в первый же день. Так и до дуэли недалеко.
– Так что если решишь песни петь или ерундой всякой маяться – милости прошу, – проговорил здоровяк. – А я тебя настоящему делу научить могу. Такому, что на занятиях и не покажут другой раз… В общем, сам решай. Уговаривать не буду.
И спрашивать второй раз – как Подольский Артема, – видимо, тоже.
С одной стороны, не очень-то хотелось по своей воле вписываться в этот самый пехотный цук. Но с другой… Нет, других сторон было определенно больше. Вряд ли Багратион хотел бы, чтобы «его человек» во Владимирском училище превратился в «красного» изгоя. И еще меньше этого хотел я сам. Да и потенциальный покровитель вовсе не выглядел тем, кто станет без повода измываться над сугубцем.
Ну что, Горчаков… доверимся чуйке?
– Понял тебя, – проговорил я. – Так как тебя хоть звать-то… дядька?
– Иваном Сечиным. – Здоровяк едва заметно улыбнулся. – Если лично. А в обществе благородных офицеров – господин подпоручик.
Я на всякий случай огляделся по сторонам. Суета в дортуаре улеглась, и все стихло. Похоже, ночной сон – равно как и подготовка к нему – здесь считался чем-то чуть ли не священным. До отбоя оставался примерно час, но всякий цук уже прекратился. Юнкера – и сугубцы, и «благородные обер-офицеры» – занимались каждый своими делами. Примерно половина читали книги, кто-то возился с одеждой. Молча – только Подольский едва слышно отчитывал Богдана, задремавшего на незастеленной койке.
Воспитание сугубца уже началось.
– Так точно, господин подпоручик, – произнес я. – Какие будут… пожелания?
Произнести слово «приказ» я себя так и не заставил.
– Пожелание у меня только одно. – Иван махнул рукой. – Ложитесь спать, молодой. Подъем завтра в шесть утра.
Против такой воли «дядьки» я, разумеется, ничего не имел.
– Знаешь, почему мы носим эти знаки на одежде?
– Черные черепа? Они… они страшные.
– Может быть. Это особый знак. Его использовали…
– Давно? Еще до войны?
– Юнкер-р-ра! Подъе-е-е-ем!
Рев дежурного офицера – не ротного, кого-то рангом пониже – мгновенно прогнал сон. Тот самый, который я видел уже много раз. Ставший привычным и уже не приносившим поганые ощущения – вроде слипшихся глаз, мокрого лба и чугунной головы… Почти. Я бы, пожалуй, предпочел подремать еще полчаса или час – конечно же, если бы у меня кто-то спрашивал.