Горчаков. Юнкер
Шрифт:
Вне всяких сомнений. Настолько, что, разглядывая их, я даже пропустил финал речи почтенного лейб-гвардии штабс-капитана… между прочим, по совместительству мамы и папы.
– Господа юнкера – вольно! Разойдись! – скомандовал ротный.
И я уже было решил, что все интересное на сегодня уже закончилось…
– …А господина юнкера Бецкого я попрошу задержаться. – Ротный безошибочно выцепил в толпе взглядом тощую лопоухую фигуру. – И прихватите с собой вашего товарища Горчакова.
Значит, уже заметил. И все знает… хорошо это или плохо.
– Ну вот… – едва слышно
В его голосе сквозило столько глубокой тоски, что я на мгновение даже поверил, что грядущий разнос от ротного стал для парня чем-то неожиданным… или неприятным.
Ничего подобного. Наоборот – он явно обрадовался. Его разве что чуть смутило, что попал под раздачу со мной на пару, а не в гордом одиночестве. Шагая на расправу к Маме-и-Папе, я поймал взгляд Бецкого – слегка виноватый, но все равно веселый и довольный.
Вот ведь… чудила.
Глава 5
– Рок-н-ролл, детка-а-а… – пропел юнкер Бецкий.
Он же Богдан, он же просто Бодя из Одесского кадетского корпуса. Именно так и представился мой лопоухий товарищ по несчастью.
Когда нас обоих вызвал ротный, я уже приготовился к худшему – но кара оказалась не такой уж строгой. Как выразился Мама-и-Папа – господа юнкера Горчаков и Бецкий до самого отбоя поступают в полное распоряжение коменданта для проведения хозяйственных работ.
В общем, мы загремели на уборку. Сначала кухни, потом каземата – а потом и лестницы. Не то чтобы нехитрые упражнения со шваброй, тряпкой и ведром мутной воды вызвали у меня какие-то сложности, но особого опыта в подобных делах у меня не было.
Зато Богдан владел боевым инструментарием поломойки в совершенстве – похоже, традиция попадать на хозработы прилепилась к нему еще в кадетском корпусе.
Неудивительно – с такими-то замашками.
Самого его это, впрочем, совершенно не напрягало. Богдан носился как угорелый, засовывал руки в ведро чуть ли не по локоть, мастерски отжимал тряпку длинными загорелыми пальцами – и тут же снова наматывал ее на видавшую виды швабру, не забывая при этом болтать без умолку. А когда мы постепенно переместились из каземата на лестницу, где уже почти не попадалось начальства, – принялся еще и паясничать.
На полную катушку.
– Бат донт ю… степ он май блю свед шу-у-уз… – фальшиво протянул Богдан, приплясывая, широко расставив ноги и схватив швабру как микрофонную стойку. – Я Элвис Пресли.
– Ты болван.
Я не выдержал и засмеялся. Мне совершенно не улыбалось влетать на весь день из-за длинного языка Богдана, но сердиться на него оказалось попросту невозможно. При всей своей нелепости и странной наружности Богдан обладал каким-то совершенно немыслимым, сверхчеловеческим обаянием. И работать умел на совесть: за то время, пока я возился с тремя ступеньками, мой товарищ по несчастью уже успел изящно промахнуть шваброй весь оставшийся пролет – и теперь с чистой совестью (и лестницей) изображал Короля рок-н-ролла на площадке выше.
– Не болван, а Богдан, – поправил он – и тут же широко улыбнулся, скользнул
Пожалуй.
– Саша. – Я стиснул мокрую от тряпки клешню. – Горчаков… Бывший воспитанник Александровского лицея.
И без всяких князей. Если уж ротный открытым текстом сказал, что ему плевать на происхождение, то вряд ли оно здесь интересует кого-то другого. И выпячивать без надобности…
Рукопожатие у Богдана оказалось неожиданно крепким. Каким-то настоящим, уверенным – похоже, в тощих руках бывшего кадета скрывалась немалая сила. Еще пару минут назад я не воспринимал его всерьез, но теперь…
– Горчаков, да еще и лицеист. – Богдан отпустил мою руку и задумчиво прищурился, чуть склонив голову набок. – Значит, из родовитых будешь… И за какие же грехи тебя сюда определили, друже?
Дар, мускулы, да еще и сообразительный – парень явно не так прост, как хочется казаться.
– Да так… – уклончиво ответил я. – С чего ты взял, что родовитый?
– Гор-р-рчаков! – Богдан сделал гротескно-серьезное лицо. – Князь или граф, не иначе… Фамилия-то какая!
– Нормальная фамилия. – Я пожал плечами. – Это к твоей ротный прицепился.
– К моей попробуй не прицепись, – вздохнул Богдан, опираясь на перила. – Судьбинушка моя такая тяжелая. Всяк спросить норовит, сиротинушку обидеть. И ты туда же, господин юнкер.
Обидеть?..
– Байстрюк я, короче говоря. – Богдан улыбнулся и махнул рукой. – Рожденный, так сказать, вне законного брака. Оттого и фамилия дурацкая, и имя такое положено. У нас в Одессе говорят: «У Богданушки все батюшки».
Вот оно что. Да уж, на месте Богдана я бы точно не спешил рассказывать о подобном. А вот он, похоже, не особо-то и скрывался – скорее даже наоборот, выпячивал свое странное происхождение напоказ… Только зачем?
– Шила в мешке не спрячешь, – пояснил Богдан, будто прочитав мои мысли. – Только дураком себя выставишь… Но будешь цепляться – в глаз дам.
Не буду. Тут как бы самому «Богданушкой» не оказаться – спасибо его светлости Багратиону.
– Больно надо, – отмахнулся я. – Не мое это дело… Так ты, получается, и отца своего не знаешь?
– Как его не знать, скотину этакую. – Богдан насупился. – Нагуляла меня маменька да и померла через год. А он и не навестил ни разу. Сто рублей только выслал на похороны, говорят, – и все. В рожу бы ему плюнул поганую, да не успел: мне и пяти лет не было, как батяню самого пьяного медведь на охоте задрал.
Одаренного дворянина? Медведь?
– Видать, сильно пьяный был, – вздохнул я. – Грустная история.
– Уж какая есть. – Богдан пожал плечами. – А как по мне – туда ему самая и дорога. Я и сам проживу, а его сейчас черти в аду вилами тычут в жо…
Договорить Богдан не успел. Захлопнул рот, пулей махнул через четыре ступеньки разом, подхватил швабру и принялся яростно натирать лестницу. Я на всякий случай последовал его примеру – и не зря: снизу уже доносились шаги, а через несколько мгновений к нам поднялся старшекурсник в офицерской портупее.