Горизонт края света
Шрифт:
– Смотри-ка, – подмигнул Атласов толмачу, – не желают сами плошки мыть – псине поручили.
Толмач заругался и что-то быстро и сердито сказал Иктене. Тот вытаращил глаза, залопотал по-своему, руками замахал. Атласов догадался: князец доказывает – сука, мол, животное чистое, посуды не испоганит, испокон веков корякские псы чашки вылизывают. Но толмач не отступал: брезгливо морщась, просил вымыть посуду хотя бы снегом. В конце концов, младшая жена Иктени, собрав плошки, вышла из юрты и под наблюдением специально посланного с нею казака вычистила их в сугробе.
Атласов
– Мерзко!
– Это – сладость, это – хорошо! – засуетился Иктеня. – Ничего нет слаще на свете..
Усмехнулся Атласов, подмигнул толмачу:
– А ну, сбегай за сахаром – из моих припасов! Да не голову неси, а песка намети вот в эту плошечку…
Когда толмач поставил сахар перед Иктеней, тот помуслил мизинец, с недоверием обмакнул его в сероватую крошку – уже знал, что мельгытанги сыплют белый порошок наподобие этого в любое варево. Солью называют. И ему давали – ва-а, противно!
– Ай, сладкая соль, – удивился Иктеня и, наклонившись к плошке, слизал весь сахар. – Слаще сараны, однако!
– Видишь, бывает еда слаще вашей, – заметил Атласов. – А ты, князец, не хотел верить…
– Э, – протянул Иктеня, – у вас сахар, у нас – мясо. Олешку и резать не надо, если сладости хочешь…
– Как это?
– Хочешь услады – собери со шкуры личинок овода. И сладко, и сытно! Молодые рога срежь – ох, вкусно!
– Нет уж, – отрезал Атласов. – Ни личинок, ни червей я есть не стану. А панты пробовал – они, хоть и не православное кушанье, а крепость дают, силой человека наполняют…
После обеда Атласов пошёл в свою юрту и растянулся на шкуре у огня. Клонился к концу короткий северный день, после сытной еды тянуло в сон. Он и не заметил, как задремал.
Среди ночи в юрте началось какое-то смутное движение. Атласов открыл глаза, прислушался: на воле ветер гудит, шуршит по снегу позёмка, а в юрте кто-то тихонечко поёт.
Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел смутную фигуру женщины. Проклятая шаманка! Опять явилась! Чаровница, обернувшись к нему, засмеялась – будто серебряный колокольчик звякнул.
Атласов приподнялся на локте и, сглотнув, глухо спросил:
– Ты кто?
Женщина заговорила вдруг по-русски:
– Слушай, приказной, смел ты и тем люб мне! Не хотела тебя пускать втундру. Но вы, мельгытанги, сильны, и ваша сила защитой Камчатке будет. Не бойся теперь меня. Иди вперёд, всё дальше и дальше, и откроется тебе земля незнаемая…
Сказала – и сгинула. То ли сон, то ли явь – Атласов не понял. Ветер утих, и утихло сердце…
Встречь Солнца
(Записки И. Анкудинова. Продолжение)
Камнешарки
Неужели Белая женщина
Но когда сквозь тучу пробился внезапный столб света, всё объяснилось просто. Над рекой колыхалась серая пелена, принявшая очертания гигантской женской фигуры. Ну, надо же! Шаманка, значит, всего-навсего – мираж, клубок тумана, игра солнца и теней. Всё это мы с Лёшей обсудили потом, а теперь нас куда больше занимал другой вопрос: как доберёмся до Каменного, лодку-то унесло!
– Не паникуй, Игорь, – сказал Лёша. – Вэ И знает: мы пошли на Сухую протоку. Если не появимся в Каменном к сроку, он забьёт тревогу, и нас обязательно станут искать у Старого посёлка, раз мы туда отправились. Понял?
– Но мы не на Сухой протоке, – бестолково ответил я. – Сколько отсюда до неё идти?
– Дня три, не меньше…
– По кочкам, болотам, сквозь заросли стланика – вот в этой обувке? – я покрутил носком франтоватого резинового сапога. – Не ручаюсь, что не проткну его о какой-нибудь сук. И как тогда идти? Да ещё без карты?
– Как идти? Ногами! Как же еще? – Лёша улыбнулся мне ласково, как тяжелобольному. – Не здесь же нам сидеть!
– А почему бы и нет? Может, кто-нибудь на рыбалку сюда пожалует…
– Тьфу ты! – Лёша от возмущения сплюнул. – Даже в Антарктиде народу бывает больше, чем в этих местах.
Я, конечно, понимал, что никому и в голову не придёт, что мы изменили маршрут и, следовательно, искать тут нас не будут. К тому же, неподалёку от этого места, как рассказывал Лёша, есть один особенный перекат. Там скапливаются плавуны, разбитые вдребезги рыбкооповские бочки, вывороченные коряги. Если здесь находили измятые лодки, то чаще всего снимали головные уборы – почтить память погибших. А ведь наш «Прогресс» вполне могло вынести на этот перекат.
Как подумал об этом, так настроение ещё хуже стало. Но кукситься – это самое последнее дело. Уж лучше выглядеть жизнерадостным идиотом, чем пессимистом, навевающим тоску. И я нарочито громко рассмеялся:
– Послушай! Робинзон по сравнению с нами – просто нищий! У нас и палатка, и рюкзак с консервами, и рыболовные крючки, и запасная леска…
Лёша задумчиво повертел пачку «Беломора»:
– Зря ты курить бросил. Тогда б у тебя спички были…
– Так ведь ты взял с собой зажигалку. И, по-моему, в твоей куртке целых три коробка спичек в полиэтилене. Сам же мне говорил!
И только тут я заметил, что куртки как раз на Лёше и не было.
– В лодке осталась, – вздохнул он. – Сам не знаю, какой бес меня попутал. Никогда спички в одном месте не держал!
А вокруг сияла тундра. На горизонте голубоватым туманом выступала гряда гор, расплывчатая как мокрый акварельный рисунок. В бледном небе парил орёл, в жесткой, тёмно-зеленой траве осторожно шуршала землеройка. У самого берега, на мелководье, стайка плавунчиков водила хоровод. Яркие птички, похожие на разноцветные поплавки, юрко вертелись, хлопали крылышками, описывали круги, кивали друг другу – будто танцоры, исполняющие вальс на дворцовом паркете.