Город отражений
Шрифт:
Конечно, правил без исключений не бывает, как и планов без отступлений от них. Совсем держаться в стороне, оставшись незамеченными среди толпы, у нас не получилось. Несколько раз к нам подходили те же участники массовки… но все общение у нас сводилось к обмену парой-тройкой реплик, столь вежливых, сколь же и ни к чему не обязывающих. Даже если очередной собеседник пытался начать диалог с комплиментов, мы на оные не покупались. И, один за другим, это дурачье, способное лишь вопить перед камерами, теряло к нам интерес и отваливало.
Еще не повезло Эдне и Наталье Девяткиной. Митька-то
Встретив теперь уже бывшего бойфренда, Девяткина бы, наверное, закатила истерику, припомнив тому все старые обиды и буквально засыпав застарелыми, невысказанными претензиями. Эдна поступила бы проще… спокойнее, по крайней мере. Схватив, например, вилку, она могла молча, одним ударом проделать сразу четыре дырки на лице или в теле Мостового.
Но не случилось ни того, ни другого. Как видно, обе личности, соседствовавшие в теле бывшей продавщицы из «Алисы», не то схватились между собой, мешая друг дружке проявиться, не то, напротив, заключили пакт о ненападении. По принципу «ни вашим — ни нашим». Так что Митя, проходя в полуметре от оскорбленной пассии, удостоился от нее лишь презрительного взгляда. Сам же в ответ взор потупил, даже голову опустил виновато. И к чести своей, не произнес ни слова.
В противном же случае — попытайся этот человек извиниться, начни оправдываться — и пришлось бы признать стопроцентную правоту поклонницы Эдны, той юной обладательницы разноцветных волос. Слизняк, он слизняк и есть.
В целом, не считая халявных напитков-закусок, лично мне пребывание на том банкете никакой радости не принесло. Понятно, что все относительно, и короткое путешествие до кирпичной стеночки во дворе жандармского участка меня порадовало бы еще меньше. Но все равно, когда в зал заглянули продюсер «Часа с Фемидой» да человек в мундире и окликнули нас, я испытал некоторое облегчение. Нас не собирались казнить, зато намеревались доставить туда, куда нам и требовалось. Опять же от необходимости дальнейшего присутствия во враждебной среде избавляли. За что отдельное спасибо.
Впрочем, сразу после банкета везти нас к Стене никто не собирался. Куда на ночь глядя-то? Пока нас доставили только в гостиницу, в которой мы жили незадолго до передачи. И в ней же нам пришлось провести свою последнюю ночь в городе Отраженске.
Наутро Высший канал расщедрился нам на прощальный завтрак. И лишь через час после трапезы мы покинули гостиницу и отправились в путь. На таком же бронированном фургоне, на каком нас не так давно принудительно вернули в город, чтобы упечь в камеру. И в компании старых знакомцев — бойцов спецподразделения «Оборотень».
— Да к чему это? — еще недоумевающе сетовал я, — зачем такой эскорт? Все равно мы не сбежим… куда больше сбегать-то, кроме как за Стену?
— Порядок такой, — отрезал офицер жандармерии, прибывший напутствовать нас да передать под ответственность бойцов спецназа.
— Правда, ты чего? — вторя ему, увещевал меня с заметной иронией в голоса Андрей Ливнев, — мы ж правда удрать можем… особенно я. Такую прыть развить могу — фиг кто догонит, даже на машине.
В каждой шутке, понятное дело, была только доля шутки. И я не исключал, что, к примеру, Эдна с Натальей Девяткиной не прочь были отправить к праотцам Дмитрия Мостового. Другой вопрос, что и сама бывшая продавщица, и поселившаяся в ее теле разбойница из Фьеркронена распространяться на сей счет не спешили. Предпочитая пользоваться правом хранить молчание — как раз предусмотренным для таких случаев.
Единственным плюсом в этой новой поездке в компании с «оборотнями» было отсутствие наручников. В остальном ничего приятного лично я в ней не заметил. В течение нескольких часов нам пришлось трястись на неудобных жестких топчанах прокуренного насквозь фургона, не имея возможности заниматься почти ничем. Вариантов скоротать время было совсем немного. Или попытаться задремать, или выглядывать в зарешеченное окошко, любуясь мелькающими снаружи пейзажами, или болтать. Ну или, наконец, предаваться праздным размышлениям, что тоже по большому счету болтовня, только с самим собой.
Еще Аль-Хашим невесть зачем попытался разговорить парочку бойцов, ехавших с нами в кузове. Но те, как оказалось, по молчаливости могли соперничать с рыбами или статуями. Так и сидели всю дорогу бесстрастными истуканами, даже не обернувшись в сторону старика-алхимика.
Конечного пункта своего путешествия мы достигли ближе к вечеру. Во всяком случае, зенит солнце давно успело миновать и теперь едва маячило над верхушками сосен. Пропустить, не заметив, цель пути было трудно: Стена имела высоту десятиэтажного дома и тянулась в обе стороны от шоссе, насколько хватало глаз.
Но граница этого мирка-загона выглядела не только грандиозно и внушительно. Еще и мрачновато, поскольку была сделана из материала, похожего на стекло. Кем именно сделана, я старался не задумываться. Важно было, что чем толще стекло, тем оно кажется темнее. Толщина же Стены наверняка превосходила любые, даже самые смелые, предположения.
Ну и, наконец, эта махина казалась чуждой окружающему миру… как, впрочем и любому миру вообще. По крайней мере, той реальности, где могут расти цветы и деревья, щебетать птицы и жить люди. Наверное, столь же чужеродным предметом в привычной им системе мироздания, к примеру, муравьи могли счесть подошвы человеческих ботинок. Или брошенную этим же человеком бутылку.
Шоссе упиралось прямиком в Стену. И вплотную фургон «Оборотня» к ней приближаться не стал. Он остановился в нескольких метрах, и нас высадили. Один из бойцов жестом велел нам идти, держась дороги.
— Дальше сами, короче, — водитель, высунувший голову из кабины, снизошел и до того, чтоб сказать нам несколько слов, — ворота сами откроются, когда приблизитесь.
Мы не возражали, понимая, сколь бесполезно спорить в нашем положении. В конце концов, несколько метров под силу пройти даже хромоногому Андрею Ливневу. Опять же, спешить было необязательно. Можно было подышать-насладиться свежим загородным воздухом. Особенно такая возможность порадовала именно Ливнева, не один год вынужденно просидевшего безвылазно в городе.