Город отражений
Шрифт:
Взгляд Эдны скептически скользнул по тощей, нескладной фигуре шлюхи. Ростом, правда та была выше, но в немалой степени за счет неестественно-высоких каблуков. На таких и удержаться-то трудно, а уж давать или не давать кого-то в обиду… Эдне подумалось, что хватит одного удара, чтобы избавиться в случае надобности от этой агрессивной бабенки.
Похоже, Черная Жанна и сама понимала, что речуга ее в сочетании с внешностью не слишком убедительна. И потому от угроз перешла на другую тему. Не меняя впрочем собеседницы или, правильнее будет сказать, слушательницы.
— Ты,
Жирный бык — методом исключения я определил, что речь идет обо мне. Обидно-то как. Вовсе я, вернее, Матвей Богомолов, не жирный. Кряжистый просто… ну и, что греха таить, не уделяющий достаточно внимания своему здоровью. Питающийся чем попало, к пиву наверняка не равнодушный. Так ведь теми же самыми недостатками страдает подавляющее большинство жителей крупных городов.
Хотя чего это я. Не припираться же с этой трепливой дурой из камеры напротив. Небось, ей-то как раз и надо привлечь к себе хоть какое-то внимание. И надо сказать, отчасти Черная Жанна своего добилась. Хотя и без нашего участия.
— …ткнитесь, твари гребаные! — с такими словами в коридор заглянул дежурный офицер, — дайте подремать… хоть часок!
Голос его звучал чуть ли не жалобно, с мольбой.
— Выпусти — так я тебе еще кое-чего дам, — вмиг нашлась Черная Жанна, — комплимент, так сказать. Как от повара.
— Выпущу-выпущу… кишки тебе выпущу, сука, — пробурчал жандарм, с досадой отступая прочь из коридора. Да напоследок дубинкой погрозил, чтоб хотя бы попытаться напомнить, кто в этих стенах хозяин.
Мне, в отличие от Эдны, обитатели камеры напротив почти не докучали. По крайней мере, личными обращениями. Не иначе, побаивались связываться с «жирным быком» — таким здоровяком, каковым природа создала Матвея Богомолова.
Несоизмеримо меньше, чем единственной женщине в нашей компании, доставалось и Аль-Хашиму с Вилландом. Но совсем по другой причине. По всей видимости, даже согнанной в участок и упрятанной за решетку швали западло было, что называется, заниматься самоутверждением за счет калек и стариков. Ниже собственного достоинства, каковое наверняка имелось даже у таких людей.
Разумеется, правил без исключений не бывает. Какой-то костлявый урод — наркоман, наверное, судя по бледному бессмысленному лицу — улучил момент, когда Вилланд подобрался к решетке почти вплотную. И, без обиняков приспустив штаны, пустил в его сторону желтую струю. Надеясь, не иначе, что та легко преодолеет расстояние между камерами.
Струя не преодолела. Зато воздух, и без того отнюдь не бывший ни свежим, ни чистым, теперь был приправлен еще одним запахом — сколь ощутимым, столь же и неприятным. Он оказался таким заметным, этот запах, что в камере напротив сразу поднялся ропот. А кто-то даже толкнул наркомана в грудь: что творишь, мол?
В общем, ночка у нас выдалась та еще. А наутро всех четверых, разбитых
Ну а мы столь же машинально отвечали. Причем успели ли следователи задать хоть один вопрос непосредственно по делу, лично я так и не запомнил. Ложка соли эта, если она вообще существовала, без остатка растворилась в потоке воды — тех самых вопросов, необходимость в которых понять было не проще, чем найти глубокий смысл в картинах художников-авангардистов.
Лишь один был приятный момент в тот день. По окончании допроса нас наконец-то соизволили накормить. И уже затем ознакомили с ордером на арест.
Следующую ночь мы вновь провели в камере. И хотя атмосфера в ней по-прежнему не отличалась ни спокойствием, ни добрососедством, не говоря уже о свежести, природа взяла-таки свое. Нам удалось худо-бедно поспать.
Новый день обернулся новым допросом… оказавшимся, впрочем, на удивление коротким. При этом в кабинете следователя на сей раз собрали всех четверых. И там мы, помимо жандармов, приметили еще человека в штатском, которого не было в первый день.
Человек был немолод, но оставался стройным и подтянутым. И, одетый с иголочки, выглядел весьма представительно. Нас он рассматривал внимательно, оценивающе — и бесцеремонно. Даже в лица, в глаза каждому всматривался, подойдя почти вплотную. «Точно лошадь покупает», — прокомментировал еще потом Вилланд.
А я потерялся в догадках, кто это мог быть такой. Частный детектив? Некий супер-эксперт, способный видеть то, что другим недоступно? Адвокат? Или шишка из высоких инстанций?
Когда осмотр закончился, следователь задал нам еще по паре вопросов. А затем обменялся с человеком в штатском несколькими тихими фразами. «Сберегите их для меня», — подытожил тот человек напоследок.
— Что ж, можно вас поздравить, — сказал следователь, оставшись с нами наедине, — вы ему подходите. Будет, конечно, еще собеседование, но это так… формальность. Главный кастинг вы уже прошли.
— Понятно, — бросил я, на деле не очень-то понимая, о чем идет речь, — и когда же все-таки нас отпустят?
Следователь ухмыльнулся.
— Знаете, будь вы шайкой шпаны, стащившей пиво из торгового центра и телефон у какого-нибудь Васи, еще вчера уже шли бы на все четыре стороны. Будь вы отпетыми уродами, но уродами обычными, неинтересными и кого-то зарезавшими тупо по пьяни… тогда бы тоже… времени на вас мы бы много тратить не стали. Та стеночка кирпичная во дворе тоже не для украшения стоит. Не говоря уж о том, что иные погибают при задержании. И одним вас тогда можно было бы порадовать, что мучиться не пришлось бы. Ну и то еще, что похороны за счет города.