Город смерти

Глумов Виктор

— Потешил, Рудик, потешил, — хлопает моего хозяина по спине рослый мужик с тараканьими усищами.

Какие они все лохматые! Вши, наверное, заедают. Один Голый, тот, что нас встречал, совершенно лыс. Наверное, и на яйцах волосы не растут. Облизывается, гнида болотная. Хочется ему. Понимаю, как не хотеться, когда вокруг одни образины. А тут ухоженная деваха, только из-под барона.

Сельсовет окончился. Приобретение Рудика никто не оценил. Бедный дурачок, завтра тебя на вилы подымут, даже неудобно.

Хозяин глядит волком. Толкает в плечо и орет:

— Иди, образина!

Вою,

закрывая лицо руками. Возле хлева хозяина поджидает Голый, берет его под руку, отводит в сторону и шепчет на ухо, на меня кивая. Для устрашения пускаю слюну. Пить хочется, и слюна получается вязкая и неубедительная. Вот козел, и рожа моя перекошенная его не отпугивает. Действительно, что ему рожа? Лишь бы не сейчас! Придется его удавить… и на вилы подымут меня.

Вздыхаю с облегчением: не сейчас. Хозяин кладет что-то в карман. Сутенер, блин! Голый удаляется, на прощанье ощупав меня взглядом. Да, староста же запретил меня трахать.

Рудик заталкивает меня в «комнату для прислуги», запирает. Глаза постепенно привыкают, и из полумрака выделяются три силуэта. Один скорчился на «кровати», два сидят. Спустя минуту я уже различала детали. Лежала, укрывшись рогожей по глаза, девочка. Сидела, поджав ногу, худющая женщина неопределенного возраста. Напротив в такой же позе застыл мальчишка-подросток. Все они худые, грязные и вонючие. Смотрят. Главное, не забывать, что я — дурочка. Прикладываю руку к груди:

— Шаша.

Никто не реагирует. Бросаюсь к женщине, хватаю ее за руку и повторяю:

— Шаша!

Брезгливо освобождается и говорит:

— Уйди.

Ухожу и опускаюсь на солому, чтобы не нахвататься клопов и вшей. Девочка высовывает из-под рогожи рябую мордашку с курносым носом. Симпатичная девочка, хоть и худющая. Стараюсь не смотреть на нее и не думать о ее судьбе. У женщин здесь две дороги — в проститутки или в загнанные лошади. Хотя… шлюха в развалину превращается гораздо быстрее. Если бы не Леон…

Девочка вылезает из-под одеяла: высокая, уже начала оформляться. Лет двенадцать-тринадцать. Пальцы на руках длинные, тонкие, хоть и огрубевшие от работы. В затравленных глазах страх борется с любопытством. Поворачиваюсь к ней спиной. Раскачиваюсь из стороны в сторону. Я дурочка. Просто дурочка.

Смеркается. Петухи кукарекают, будто соревнуются, кто громче заорет. Мычат коровы за перегородкой, блеют овцы. На улице бранятся бабы, визжат дети. Кто-то играет на баяне и поет, ему подпевают пьяные голоса.

Скорее бы. Сил нет ждать. Женщина растянулась на «кровати» и захрапела. Мальчик тоже приготовился ко сну, подергал дверь и бросил:

— Заперли. Теперь из-за этой дуры здесь ссать придется.

Мать перевернулась на бок и заглохла. Интересно, нас кормить сегодня будут? Хорошо, хоть лепешку сперла у старосты. И вообще, здорово, что знаю, где его дом! Там при входе автомат висит, и патроны где-то рядом!

Легкое прикосновение. Шарахаюсь в сторону, закрываюсь руками. Это девочка. Садится рядом и спрашивает:

— Ты чья?

— А? — кривляюсь, как умею.

— Хозяин кто?

— Ру… Рудольф.

— Повезло, — поводит плечами, разглядываю ссадину на ее скуле.

— Шаша

кушать. Кушать?

— Тебя не кормили, что ли? — с остервенением чешет затылок.

Мотаю головой. Блин, и не поили.

— Бывает, — вздыхает она и возвращается на место.

Не заработала еще. Вот же черт! Скорее бы темнело! Что ж так время тянется! Вскоре засопел и мальчишка. Девочка вытянулась на кровати и вперилась в дощатый потолок. Интересно, как они тут зимой живут? Околеть же можно! Или не доживают они до зимы — невыгодно лишние рты держать. Зимой их, очевидно, перепродают. Или пускают на мясо и сбывают на рынке. Их — ха! Нас!

Высыпали первые звезды. Смолкли петухи, успокоились коровы. С улицы потянуло навозом. Кто-то прочвакал к себе домой, сейчас, наверное, уселся, жрет. Рот наполняется слюной. Ничего, недолго осталось! Вот и девочка задремала. Во сне она стонет и вздрагивает. Что я могу для нее сделать? Не с собой же брать!

Осторожно разгребаю солому, гляжу в вырытую нору. Ничего, пролезу. Хорошо, что месяц молодой — не видно, кто по улице шатается. Только бы мой план сработал.

Шаги. Чвак-чвак, чвак-чвак. Черт, сюда. Неужели Голый? Закидываю нору, сворачиваюсь калачиком. Придется его кончать, а ведь рано… еще очень рано. Вытягиваю из ботинка шнур, наматываю на руку.

Скрипят петли. Кто-то стоит в дверях. И — знакомый бас:

— Лиля!

Шорох. Шаги. Боковым зрением вижу девочку, направляющуюся к выходу. Вот же староста, старый мудило! Встреться ты мне ночью на тропинке, открутила бы тебе яйца!

Укладываются на солому прямо за хлевом. Грузный староста сопит и кряхтит, девочку не слышно. Вот он кончает с нечеловеческим хрипом и не может отдышаться. Представляю его сизую рожу, нос, побитый оспой, и рядом — девочку, отрешенно глядящую в небо.

Снова скрипит дверь. Девочка возвращается, ложится и долго возится в поисках удобной позы.

И снова тишина, нарушаемая лишь равномерным посапыванием спящих. Гляжу в окно. Пора? Или подождать? Нам предстоит бессонная ночь. Подождав еще немного, разгребаю солому и чувствую на себе взгляд. Холодея, оборачиваюсь: девочка.

— Можно я с тобой? — чуть слышно шевелит губами.

— Только до ворот.

Кивает, подползает на четвереньках. Протискиваюсь в узкий лаз, девочка — следом.

— Сиди тут и не высовывайся. Когда скрипнут ворота — беги, — снова кивает.

На цыпочках крадусь к дому старосты. Дрыхнет, наверное, старый пердун. Переутомился, сука. Итак, мне интересен погреб и прихожая. Сначала — погреб. Обхожу его дом кругом. Кладовки обычно делают в подвалах, где прохладнее. Ага, вот лаз. Проникаю внутрь, едва не спотыкаюсь на ступеньках… Темно, как в жопе. Шарю по полкам.

Листья какие-то, травы… это… подношу к носу: солонина. Отлично! Тяну на себя. Блин, привязана. Нащупываю тупой тесак, отрезаю веревку. Сую добычу под мышку. Теперь неплохо бы разжиться мешком или хотя бы тряпку найти, чтобы добро заворачивать. Продолжаю шарить. Так… рыбка соленая! Если посолили, значит, нормальная. Горшочек с медом… Сладкое, ох, кого бы за это поблагодарить! Прелесть! Вот и рук свободных не осталось.