Городок
Шрифт:
— Расскажи, как живешь?
— Нормально. Я же всегда доволен жизнью, Григорий Афанасьич.
Пропустив на этот раз «Григория Афанасьича» мимо ушей, Шохов спросил, и голос прозвучал виновато:
— Ну, а как семья? Как дети? У тебя же дети?
— Ничего, спасибо, — отвечал Петруха неопределенно.
— А мои вот задерживаются... Устал я ждать...
— К тебе тут Галина Андревна заходила,— будто невпопад произнес Петруха.— Интересовалась, есть ли ответ на письмо.
— Не успел! — воскликнул Шохов, который только сейчас
— Она, кстати, тебя с какой-то молодой женщиной видела в городе. Хотела подойти, но ты даже не поздоровался,— сказал Петруха и, не прощаясь, направился к выходу.
— Не видел, честное слово! — вслед крикнул Шохов.— Но ты подожди, я тебе объясню!
Что он хотел объяснить Петрухе, он и сам не знал, но чувствовал, что так отпустить Петруху невозможно. Останется очевидная ложь, которой не мог не понимать бывший дружок, да и вообще какая-то глупая недосказанность, а Шохову так хотелось, чтобы именно сейчас все стало у них по-прежнему ясным.
Он прошел вслед за Петрухой через весь двор и только у калитки, попридержав за плечо, почти умоляющим голосом попросил:
— Переходи ко мне, а? Переходи! Будем вместе! Как планировали: дом пополам!
Петруха вздохнул и, глядя в землю, покачал головой.
— Ты что же, меня ненавидишь?
— Нет. Но ты мне... Как объяснить? Ну, безразличен, Григорий Афанасьич. Хотя... Ты сейчас будто помягчел. Или мне кажется... Не знаю.
— Не кажется! Не кажется! — Шохов будто ухватился за это слово.
— В тебе появилось... Я пока не понял, что именно. Живое.
Петруха повернулся и пошел, хлопнув калиткой.
— Подожди! — крикнул вслед Шохов.— Я что-то еще хотел спросить!
— Ну что? — недовольно повернулся Петруха, но возвращаться не стал. Шохов сам подошел к нему.
— Объясни, пожалуйста, почему ты молчал, когда мы со стариком заспорили?
— На новоселье, что ли?
— Да.
Петруха насупился, поджимая толстые некрасивые губы. Шохов смотрел на него и вдруг подумал, что, встреть такого где-нибудь на базаре, решишь, что перед тобой лапоть деревенский, а то и сельский дурачок! А ведь далеко не лопух! Знает, что он хочет!
— Видишь ли,— вывел Петруха,— вы спорили не серьезно.
— Почему?
— Я объясню, ты слушай. Вы спорили, чтобы не узнать истину, а чтобы навязать свою истину другому. Поэтому и разошлись при своем.
— Как мы разошлись, положим, ты не знаешь,— сердито бросил Шохов.— Но ты хочешь сказать, что и я, и старик одинаково не правы, да?
— Деда Макара ты не трожь,— попросил Петруха.— Он сам, если не попросят, никому своих убеждений не навязывает. Он, говоря современным языком, голубь, а вот ты, ты — ястреб.
— Это кому же я чего навязываю? — враждебно, зло ощерился Шохов.
— Всем,— сказал Петруха.
— Каким же образом?
— А любым. Своей жизнью, вот этим домом, забором... Даже разговором,
— Да. Да. Да, — кивал Шохов, выдавливая слова, будто они ему сейчас горло драли, и притушив в глазах коварный огонек.
Петруха напоследок махнул рукой и пошел своей странной прыгающей походкой, с проводами, этаким обручем на плече, и брезентовой сумкой на боку. Странный был у него вид.
Шохов проследил за ним взглядом, пока он не скрылся. Но если бы кто-нибудь видел теперь его глаза, он бы поразился, а может, и совсем по-другому стал бы думать о Григории Афанасьевиче.
В ту же субботу, прежде чем идти в дом Наташи и ее мамы, Григорий Афанасьевич Шохов побрился, надел чистую рубаху, которую сам в холодной воде и постирал, а в попутном магазине купил торт и бутылку коньяка.
Торты в Новом городе делали сплошь заказные, с поздравлениями: с новосельем, с Первомаем (который, кстати, давно прошел) или даже с серебряной свадьбой.
Буквы, выведенные цветным кремом, довольно-таки зримо влияли на цену торта. Из всех поздравлений Шохов выбрал наименее безопасное: «У нас праздник!»
С покупками в руках он впервые поднялся на лифте на двенадцатый этаж и позвонил в квартиру номер девяносто.
Наташа, наверное, ждала, открыла сразу. Была она в непривычном для Шохова бордовом длинном платье, поверх которого повязан фартучек, тоже очень нарядный. Волосы уложены пучком, а лицо, как ему показалось, чуть бледновато. В сумерках небольшого коридорчика она показалась ему необыкновенно прекрасной. Он подал ей коньяк и торт, потом полез в карман и достал коробочку с янтарными бусами. Как-то, еще в первые дни их знакомства, Наташа обмолвилась, что любит янтарь, и он запомнил.
— Поздравляю! — произнес он с чувством.
Она, отложив бутылку и торт на столик, открыла коробочку и счастливо ахнула. Тут же, не отходя, примерила бусы. В порыве нежности чмокнула его в щеку: «Спасибо!» — и убежала.
— Мама,— услышал он ее возбужденный голос,— смотри, какая прелесть! Настоящий янтарь!
Наташа вернулась, шепотом позвала:
— Пойдем. Я тебя с ней познакомлю. Только поправь воротничок.
Именно потому, что она упомянула про воротничок, Шохов понял, как она волнуется за него, а может, и за мать.
— Не бойсь,— подбодрил он ее.— Не съест же.
Но сам, хоть и хотел казаться чуть развязным, излишне напрягаясь, вошел в комнату.
Мама Наташи, Ксения Петровна, оказалась худенькой женщиной с очень смуглым усталым лицом. Она отложила сигарету и протянула Шохову руку. Голос у нее был низкий, немного хрипловатый от курения.
— Здравствуйте,— приветствовала она сидя. — Я давно хотела на вас посмотреть, но моя дочь вас упорно скрывала.
— И неправда,— сказала Наташа.— Просто не было повода.