Готтленд
Шрифт:
— Ничего страшнее этой ликвидации в моей жизни не было, хотя потом тоже бывали трудные задания. Но нет смысла к этому возвращаться, — говорит он. — Столько боли…
Мы не возвращаемся.
Однако неделю спустя в малоизвестном романе «Кафе “Славия”» я натыкаюсь на описание взрыва. Автор романа — Ота Филип, писатель, которого в 1960 году власть заставила стать шахтером.
Я звоню пиротехнику. Говорю, что нашел кое-что о его взрыве.
На следующее утро жена пана Пршигоды уже в прихожей заявляет, что та ночь была сущим адом.
— Кто и что мог об этом написать? —
— Но сейчас 2003 год, — отвечаю я.
— А какое это имеет значение? — спрашивает жена.
Я читаю вслух: «Следующей ночью взошла полная луна. Влтава напоминала серебряную змею, которая улеглась спать под мостами. И тогда произошло землетрясение».
— Ну, ну… — говорит пан Пршигода и хватается за сердце.
— «Серая туча пыли заслонила Сталина по самые плечи. Вдруг она засверкала всеми цветами радуги. Голова генералиссимуса все еще виднелась в этом необычном зареве, но внезапно он резко наклонился вперед, будто какая-то неистовая сила сломала ему шею. Камни летели в помутневшую воду Влтавы, барабанили по крышам и падали на мостовую. Через мгновение эхо взрыва отозвалось в городе. Оно неслось со всех сторон. Пробило тучу пыли, висящую серым колоколом над тем местом, где еще секунду назад возвышался над Влтавой Сталин».
— Но взрыв был днем! — возмущается Пршигода.
— «Вскоре снова воцарилась тишина. Лишь Елена фон Молвиц вскрикнула и упала на землю. Ее нашли только утром — она лежала на газоне».
— Господи, да что вы читаете?
— «Елену несли на носилках к зданию посольства. Лицо у нее было все в крови».
Иржи Пршигода с трудом собирается с мыслями.
— Во время ликвидации памятника погиб только один человек, и то еще до взрыва. Член комиссии. Зашел в одно из помещений под памятником, оступился на какой-то доске, упал и уже больше не встал. Зачем выдумывать еще какие-то жертвы?
— Потому что Сталин требует жертв, Иржи, — говорит жена.
— Кто-то написал, что его голова откололась и покатилась по мосту на площадь. А сваливают всё на меня!
— Сразу после Сталина с ним случился инфаркт, — рассказывает пани Пршигодова. — С того времени, когда две недели кряду глаз не сомкнул, прошло уже сорок лет, а он все не спит.
— Засыпаю на пять минут, как сегодня ночью, и что-то мне снится. Сам не знаю, что. Знаю только, что говорю, стиснув зубы: «Не позволю!»
«Лидове новины» [23] в воскресном выпуске печатают мое объявление и фотографию моделей, некогда позировавших Швецу. Я наткнулся на снимок в пражском Музее коммунизма, но фамилии моделей нигде не смог найти.
Я пишу, что ищу этих людей или их родственников.
Ко мне приходит приходят пять писем сходного содержания: авторы жалуются на несносных соседей и спрашивают, не могу ли я чем-нибудь помочь.
Два года назад чешское телевидение показало кадры, сделанные одним смельчаком, который нелегально, любительской камерой снял взрыв. В комментарии прозвучало, что тоталитарное государство боялось
23
Одна из самых влиятельных и популярных чешских ежедневных газет. Выходит (с некоторыми перерывами) с 1893 г.
Смельчак — некий пан М. Ему столько же лет, сколько и всем, — около восьмидесяти. На нем пиджак в шотландскую клетку, вокруг шеи повязан платочек. Он показывает мне журнал, в котором пишет о моравских винах.
— Взрыв мы снимали по очереди с другом. У него была камера «восьмерка». Мы спрятались в кустах на противоположном холме. Один снимал, второй стоял на шухере. Друг был моим бригадиром — мы вместе работали на строительстве туннеля, прямо рядом со Сталиным.
— Вы — рабочий? — Я смотрю на шейный платок и журнал о вине.
— Я был дорожным рабочим.
— С камерой?
— Ну, рабочим-то я был утром, а вечером, представьте, писал сценарии развлекательных программ для телевидения, естественно, под псевдонимом. Потом, уже немолодым человеком, закончил журналистику. У меня нет ни малейшего желания это вспоминать.
— Но вы ведь уже начали.
— Ладно, тогда закончу: я вынужден был работать на стройке. Всё, закрываем тему.
— Почему?
— Это не самые приятные воспоминания, — произносит он и понижает голос, будто его может услышать кто-нибудь нежелательный.
Мы разговариваем в кафе «Арко», где бывал Кафка, а потом была ведомственная столовая Министерства внутренних дел.
Пан М. вынимает из папки фотографию советской стороны памятника.
— Видите, я снимал так, чтобы как можно лучше получился этот жест… как партизанка хватает солдата, — показывает М. — Кое-кто знал, что Швец покончил с собой из-за этой ширинки.
— А откуда такие сведения?
— Как минимум десятка полтора пражских таксистов рассказывали, конечно, под большим секретом, что привезли его тогда к памятнику.
Скульптор Ольбрам Зоубек — энергичный семидесятисемилетний мужчина, не страдающий беспредметными страхами.
Он был студентом, когда Швец работал над Сталиным.
Если уж он сумел после самосожжения Яна Палаха в 1969 году пробраться в морг и сделать две посмертные маски национального героя, за которым следили полчища гэбистов, мне тоже удастся узнать хоть что-то о Швеце.
Зоубек знаком со скульптором, который работал над Сталиным вместе со Швецом. Его зовут Йозеф Вайце. Он — единственный из еще живых, кто знал Швеца лично.
Потрясающе!
Чтобы не испугать старика, Зоубек сам звонит ему домой.
— Слушай, Гонза, — говорит он, — через час тебе позвонит один человек из Польши… («Да, он с вами встретится», — подмигивает мне Зоубек.)
Я ухожу от Зоубека. Через час мне отвечает по телефону старческий голос.
— К сожалению, пан Вайце уже неделю как на Украине. Я, право, не знаю, когда он вернется.
Я нашел список фамилий репортеров и радиотехников, которые вели прямую трансляцию с церемонии открытия памятника.