Готтленд

Щигел Мариуш

Нетронутая бутылка шампанского стояла в теплой воде.

Они не съели ни одного бутерброда, утром дочь выкинула их в мусорное ведро.

Ян Прохазка молча сидел перед телевизором и смотрел на выключенный экран. Кто-то подслушал его частные разговоры с приятелем, записал и пустил в эфир.

Никто не произносил ни слова, только обескураженный писатель повторял одну и ту же фразу: «Это был мой голос, но… голос был мой, но я этого не говорил».

Раздался первый телефонный звонок. Трубку сняла жена. Какой-то человек срочно требовал пана Прохазку.

— Ты,

грязная свинья, — начал он, — наконец-то мы узнали, кто ты на самом деле.

— Мерзкая бесстыдная двуличная потаскуха. На людях изображаешь одно, а дома — другое, — узнал писатель из следующего телефонного разговора.

Видимо, тогда — по словам дочери — его сломленная душа послала телу сигнал, и пошел необратимый процесс.

Младшая дочь, Ива, думала, что это худший день в истории семьи. Но она ошибалась.

На следующий день по радио начали передавать записанные тайком частные разговоры Яна Прохазки. Семичастный цикл передач шел две недели.

С опозданием в один день эти разговоры публиковала на своих страницах самая крупная газета.

Счастье писателя

Любимчиком народа он стал весной.

Эту весну подготовило лето предыдущего года. В июне 1967-го состоялся съезд Союза писателей. Вступительную речь произнес первый секретарь ЦК правящей партии, ответственный за культуру: «В такой момент, — заявил он, — мы должны укрепить наш союз с СССР».

Еще он выразил надежду: «Партия ждет, что вы сформулируете критерии социалистической литературы».

Писатели, хотя Сталина давно уже не было в живых, в очередной раз должны были публично подтвердить, что искусство — не любовь, а классовая борьба.

Никому, наверное, и в голову не могло прийти, какие события разыграются в ближайшее время.

Сначала слово взял автор романов и соцреалистических стихов, которые он продолжал писать даже после смерти Сталина, а в партию вступил, будучи еще гимназистом.

Внезапно, как бы вопреки здравому смыслу, он процитировал слова из письма Вольтера Гельвецию: «Я не согласен с вашим мнением, но готов жизнь отдать за то, чтобы вы смогли его высказать».

— Эта замечательная фраза, — сказал партийный писатель коллегам, — является основным этическим принципом современной культуры. Тот, кто хочет вернуться во времена, когда этого принципа еще не было, опускается до уровня средневековья. (Это был Милан Кундера.)

Зал, — как вспоминают очевидцы, — остолбенел, а лысый первый секретарь, требовавший крепить союз литературы с СССР, поджал губы.

На фотографиях со съезда четыреста с лишним писателей сидят за столами в одних рубашках. Они сняли пиджаки и бурно жестикулируют.

В самом конце, на третий день, с речью выступил сын моравского крестьянина, агроном по образованию, выдающийся сценарист, член идеологической комиссии ЦК Коммунистической партии Чехословакии Ян Прохазка. Он так верил в коммунизм, что родители, придя в ужас от его убеждений, даже не приехали к нему на свадьбу. Он много

писал, но первые сценарии критика оценивала как «лишенные полета». Вот уже восемь лет он — штатный сценарист киностудии «Баррандов». Там в его душе и произошел творческий переворот. Он понял, что не всякий сценарий должен быть назидательным и что схематизм убивает любое творчество. В течение десяти лет ежегодно по его сценарию снимался один фильм, иногда два. Чаще всего режиссером был Карел Кахиня, один из создателей чешской «новой волны» в кинематографе, преподаватель Агнешки Холланд в пражской киношколе.

— Писатель, — сказал на съезде Прохазка, — одновременно разделяет боль со страждущими и радость со счастливыми.

По залу прокатилась волна шепота.

Другие члены ЦК, даже если и занимались литературой, не были столь красноречивы.

— Мы — братья всех, кто исповедует любовь, ибо наше оружие — это прежде всего сердце, — добавил Прохазка.

Историки пишут, что первый секретарь, покидая зал, прошипел: «Вы всё проиграете…» Однако очевидцы утверждали, что он выразился похоже, но не совсем так. «Вы всё просрете», — сказал он.

Весна (продолжение)

Так начался процесс брожения, финалом которого стала упомянутая весна. Съезд писателей и поэтов встал в оппозицию к партии. Система вскормила собственных могильщиков.

— В чехословацкой партии было много порядочных людей, которые пришли в ужас от того, что они натворили, — сказал по прошествии тридцати лет тот же мужчина, который объяснял на кладбище пану Важному, что писательство столь же невеселое занятие, как погребение покойников.

(Это был Павел Когоут. По-видимому, он имел в виду и самого себя. Последние стихи, воспевающие режим, он написал уже после смерти Сталина: «Он не умер! Лишь дремлет во тьме, / Он навечно в тебе и во мне».)

Европа не верила своим глазам и ушам: вот вам коммунистическая партия, которой не нужно применять силу, чтобы вновь получить поддержку масс.

Через полгода после съезда с должности сняли первого секретаря, который был к тому же и президентом страны. Речь идет об Антонине Новотном — мрачном, серьезном мужчине. Он был убежден: все, что выходит за рамки советской модели, не является социализмом. В январе 1968 года на посту первого секретаря ЦК его сменил Александр Дубчек. Он разрешал свободно высказываться и сфотографировался в одних плавках в бассейне.

Люди перестали друг друга бояться, а общество удивлялось само себе.

Можно сказать, произошло чудо.

Газеты и телевидение постепенно становились менее бесцветными. Из театра и кино исчезла скука. Вышли запрещенные книги. Была упразднена цензура.

На карикатуре в прежде официозной газете «Руде право» один человек говорит другому за столиком кафе: «Не о чем стало разговаривать. Все есть в газетах».

На другой карикатуре влюбленная пара стоит под деревом. Парень вырезает на коре большое сердце, а в центре его — слово «ДУБЧЕК».