Говори
Шрифт:
Еще двести вопросов — и мне сообщают мои результаты. Я должна подумать о карьере: а) в лесном хозяйстве, б) в пожарной службе, в) в сфере коммуникаций, г) в похоронном бюро. Результаты Хизер гораздо однозначнее. Она должна стать медсестрой. Что заставляет ее прыгать до потолка от радости.
Хизер: Лучше не бывает! Я точно знаю, что буду делать. Этим летом я устроюсь волонтером в больницу. Почему бы тебе ко мне не присоединиться? Я начну усердно заниматься биологией, поступлю в Сиракьюсский университет и стану дипломированной медсестрой. Какой сказочный план!
Откуда такая уверенность? Я не знаю, что буду
Мистер Шея врывается в класс совсем как разъяренный бык, который гонится за тридцатью тремя красными флажками. Мы осторожно рассаживаемся по местам. Я не сомневаюсь, что он сейчас взорвется. Что он и делает, но неожиданно для нас в несколько назидательном стиле.
«ИММИГРАЦИЯ» — пишет он на доске. Я абсолютно уверена, что орфографических ошибок он не сделал.
Мистер Шея: Моя семья живет в этой стране вот уже более двухсот лет. Мы построили ее своими руками, воевали на всех войнах — от первой до последней, платили налоги и голосовали.
Над головой каждого ученика в классе возникает мультяшный пузырь. («А ЭТО БУДЕТ НА ЭКЗАМЕНЕ?»)
Мистер Шея: Тогда скажите мне, почему мой сын не может получить работу?
Несколько рук неуверенно тянутся вверх. Мистер Шея ноль внимания. Ведь вопрос чисто риторический, который мистер Шея задает, чтобы самому же и ответить. Я слегка расслабляюсь. Примерно так же обычно ведет себя мой папа, когда жалуется на босса. Самое лучшее, что можно сделать в подобных ситуациях, — стараться не заснуть и сочувственно моргать.
Его сын хотел стать пожарным, но его не приняли на работу. Мистер Шея уверен, что здесь имеет место некая дискриминация наоборот. Он говорит, что нам следует закрыть границы с тем, чтобы стопроцентные американцы могли получить ту работу, которую они заслуживают. Если верить тесту по профориентации, из меня получился бы хороший пожарный. Интересно, а я могла бы отобрать работу у сына мистера Шеи?
Затем я переключаюсь и начинаю рассеянно рисовать свое дерево, сосну. В художественном классе я пыталась вырезать его на линолеуме. Но проблема с линолеумом в том, что невозможно исправить ошибки. Каждая моя ошибки навечно запечатлеется на картине. Поэтому все приходится продумывать наперед.
Мистер Шея снова пишет на доске: «ОБСУЖДЕНИЕ: Америке следовало закрыть границы в 1900 году». И задевает кое-кого за живое. Причем не одного, а несколько человек. Я вижу, как ребята загибают пальцы, пытаясь прикинуть, когда родились их деды или прадеды, когда они приехали в Америку и попали бы они под Отсечение Шеей. А когда они понимают, что могли бы навечно застрять в стране, где их все ненавидят, или в дыре, где нет школ, или там, где нет будущего, то сразу тянут вверх руки. Они просят разрешения не согласиться с ученым мнением мистера Шеи.
Я не знаю, откуда приехала моя семья. Наверное, оттуда, где царит вечный холод, где по вторникам едят бобы, а по понедельникам развешивают на веревке стираное белье. Я не знаю, как давно мы живем в Америке. Мы были приписаны к этому школьному округу уже тогда, когда я пошла в первый класс, а это хоть что-нибудь да значит. Я приступаю к яблоне.
По комнате летают
Храбрый ученик: Может быть, ваш сын не получил работу, потому что недостаточно хорош. Или потому что ленив. Или потому что другой парень оказался лучше, и неважно, какого цвета его кожа. Я думаю, что именно белые, которые живут здесь уже двести лет, тянут страну назад. Они не умеют работать, потому что им все слишком легко досталось.
Проиммиграционные силы разражаются бурными аплодисментами и гиканьем.
Мистер Шея: Следите за языком, мистер. Вы говорите о моем сыне. Все, я больше не желаю вас слушать. Дискуссия закрыта. Достаньте ваши учебники.
Мистер Шея возвращает контроль над ситуацией. Шоу закончено. Я уже в 315-й раз пытаюсь нарисовать отходящую от ствола ветку. Но рисунок получается каким-то плоским, бездарным и вообще поганым. Я настолько увлечена, что поначалу не вижу, как Дэвид Петракис, мой напарник по лабораторным работам, поднимается с места. Класс замирает. Я кладу карандаш.
Мистер Шея: Мистер Петракис, займите свое место.
Дэвид Петракис никогда не влипает в неприятности. Он образцовый ученик, который не позволяет себе прогуливать и помогает учителям находить вирусы в компьютерных файлах табелей успеваемости. Я начинаю грызть ноготь на мизинце. И о чем он только думает? Неужели он свихнулся, сломался, не выдержав бремени славы самого умного парня в школе?
Дэвид: Если в классе идет обсуждение, то каждый ученик имеет право высказать свою точку зрения.
Мистер Шея: Здесь я решаю, кому и когда говорить.
Дэвид: Вы сами открыли дискуссию. И вы не можете закрыть ее только потому, что она приняла нежелательное для вас направление.
Мистер Шея: А теперь все посмотрите на меня. Займите свое место, мистер Петракис.
Дэвид: Конституция не признает разделения граждан на классы по принципу времени их проживания в стране. Я такой же гражданин, как и ваш сын, и у меня одинаковые права с ним или с вами. Как гражданин и как ученик, я протестую против идейной направленности данного урока, поскольку считаю ее нетолерантной, расистской и ксенофобской.
Мистер Шея: Опусти свою задницу на стул, Петракис, и следи за языком! Я пытался провести дискуссию, а вы развели здесь демагогию. Сядь, или пойдешь к директору.
Дэвид пристально смотрит на мистера Шею, переводит глаза на американский флаг, собирает книжки и выходит из класса. Не сказав ни слова, он говорит миллион важных вещей. Я беру себе на заметку, что мне стоит присмотреться к Дэвиду Петракису. Никогда еще я не слышала такого оглушительного молчания.