Графиня Козель
Шрифт:
После этих мимолетных увлечений настало царствование Анны Ожельской, дочери Генриетты Дюваль, возродившей при дворе в какой-то мере былой блеск.
В шитом золотом гусарском мундире, с орденом Белого Орла на груди, Ануся Ожельская ездила с королем на смотры войск, на охоту. Август рядом с ней вновь обрел молодость. При дворе появились новые люди, пошел в гору брат новой фаворитки, граф Рутовский, старые приближенные короля сходили в могилу. Фюрстенберга, чье пари с Гоймом способствовало появлению при дрезденском дворе графини Козель, а впоследствии ставшего ее злейшим врагом, давно не было в живых. Его друзья, министры, видя, что король отвернулся от него, отстранили его от участия в государственных делах. Покинутому друзьями,
Бывший наместник, вершивший судьбами и заправлявший всеми делами при дворе, чья власть простиралась над самим государем, превратился в ничто. После смерти жены он какое-то время еще мечтал о кардинальской шляпе, но однажды, собираясь на лейпцигскую ярмарку, ушел в лучший мир так тихо и незаметно, что король, веселившийся на ярмарке, не скоро узнал о кончине своего бывшего фаворита. Это было хуже явной опалы, он как бы изжил самого себя.
Даже графиню Рейс незадолго до смерти отнял у него кузен Лютцельбург. Влиянию кружка, где некогда царили Рейс, Рейхенбах, ее сестра, Шеллендорф и Калленберг, пришел конец. Часть из них разбрелась, другие успокоились навеки. Уже около года, как не было в живых и Вицтума. Пока опальный вельможа был послом в Швеции, его жена, сестра Гойма, та, что сначала способствовала возвышению Анны Козель, а потом ее падению, развила бешеную деятельность. Вицтум был человек пассивный, и его жена трудилась, что называется, за обоих; прибрав к рукам вытащенного из ничтожества Вацдорфа, она вступила в открытую борьбу с самим Флеммингом. Причиной ее ненависти к фельдмаршалу послужила неприязнь и интриги против Пшебендовской, которую саксонцы, чтобы легче выговорить, переименовали в Бребентау. Пока Вицтум был в Швеции, жена выстроила ему дворец на углу Крейцгассе, тот, что потом достался Рутовскому. Она считалась самой богатой женщиной в Саксонии, и все, что у нее было, нажила сама.
Жизнь Вицтума оборвалась трагически. За год до того Вицтум был в Варшаве с королем, при котором состоял в то время камергером и адъютантом некий маркиз де Сен Жиль, якобы незаконный сын сардинского короля Виктора Амадея, дни и ночи проводивший за карточной игрой. Они повздорили с Вицтумом, которому тогда было уже за пятьдесят, а Сен Жилю лишь двадцать с небольшим. Игра шла крупная, молодому человеку не везло, и, войдя в азарт, он стал оскорблять партнера. Слово за слово – и дело дошло до ругани и драки. Поднялся шум, король, узнав, что случилось, принял сторону Вицтума, итальянца отчитал и посадил за недостойное поведение на три месяца в лейпцигскую крепость. Наказание мягкое, ибо комендантом крепости был в то время граф Кастелли, дядя маркиза. Сен Жиль, отсидев три месяца, сбежал тайком в Польшу, и, пробравшись в Надажин, послал оттуда Вицтуму вызов. Вицтум принял вызов и, строжайше наказав всем молчать, чтобы не проведал король, на следующий день, 13 апреля 1726 года, прибыл в условленное место.
Накануне вечером Вицтум ужинал у своей дочери, княгини Любомирской, был очень весел и до полуночи играл в пикет. А два часа спустя тайком отправился в Надажин, взяв с собой только секунданта графа Монморанси.
Около шести часов утра, прибыв на место, он послал офицера Френеза к маркизу сообщить о своей готовности. В то время было принято стреляться, сидя верхом на лошади. Противники съезжались хладнокровно, не спеша; раздалось два выстрела: Вицтум бездыханным свалился с лошади, а Сен Жилю пуля лишь слегка оцарапала щеку и задела парик. Опасаясь королевского гнева, Сен Жиль удрал в Варшаву и укрылся в монастыре театинцев. Но король, не взирая на право убежища, приказал схватить его. Монастырь окружили полтораста солдат, а Сен Жиль в одежде послушника благополучно покинул обитель
Тело убитого Вицтума с подобающими почестями похоронили в фамильном склепе. Так окончил жизнь первый фаворит Августа.
Дольше других был в милости у короля Флемминг; ему удалось избегнуть участи своих соперников. Он возводил дворцы, занимался спекуляцией, торговал угодьями и золото мерил бочками. Избавившись от Шуленбурга, отсоветовав Августу передать командование войсками его гениальному сыну Морицу Саксонскому, Флемминг мечтал о курляндском княжестве для себя и женитьбе пятидесятивосьмилетнего Августа на семнадцатилетней прусской принцессе, чтобы упрочить союз между Саксонией, Пруссией и Польшей, превращенной в наследственную вотчину. И, согласись Август, этот брак бы состоялся.
Неблагодарный Левендаль, обязанный своим возвышением графине Козель, еще держался, но его сила и влияние с каждым днем таяли, ибо он затеял борьбу со стократ сильнейшим Флеммингом; к тому же, легкомысленно расточая легко нажитое состояние, он был на грани разорения.
Наконец, «мужик из Мансфельда», Вацдорф, эта сума переметная, добывал деньги, вступал в сделки с Флеммингом, оказывал услуги королю и тем держался еще при дворе, хотя Август терпеть его не мог.
При дворе по-прежнему царила атмосфера безудержного веселья. С появлением Ожельской жажда развлечений вспыхнула в Августе с новой силой, как за несколько лет перед тем свадьба сына послужила поводом для целой череды пышных празднеств.
Августа, с которым никто не мог состязаться в изобретении различных увеселений, порой посещала страсть к ратным подвигам; он мнил себя великим воином.
В том году король наслаждался чудесной весной в Пильниц; неподалеку стояло лагерем войско, стреляли из пушек и испытывали силу полукартаунов. При короле неотступно находился граф Вакербарт. И вот зашел как-то разговор о крепости Кенигштейн, где тоже испытывали новые осадные орудия, которые превращали в порошок скалы, служившие основанием крепости.
– Однако есть такие скалы, которые эти ядра не пробьют, – заметил Вакербарт.
– Где? – спросил Август.
Вакербарт взглянул на короля и, испугавшись вырвавшихся у него слов, замолчал.
– Ну говорите же, где? – нетерпеливо повторил Август.
– В Столпене, тамошние базальты тверды, как железо, и никакие ядра их не пробьют!
– В Столпене! – вскричал Август, и лицо его омрачилось. – В Столпене!
Воцарилось неловкое молчание, король в волнении ходил по комнате. Ему, видно, пришла в голову какая-то мысль, но он колебался, не решаясь ее высказать.
– В Столпене, – еще несколько раз повторил он. – Ну что ж, надо испытать картауны на тех скалах.
Вакербарт с недоумением посмотрел на короля, но тот, словно оскорбленный этим взглядом, воскликнул:
– А почему бы нам не испытать пушки на базальтах? Замок ведь мы не разрушим, от нескольких выстрелов ничего ему не сделается.
Вакербарт молчал в ожидании приказаний, однако вид у него был такой, словно он не верил, что они последуют. Это задело Августа, и, желая доказать, что он выше приписываемых ему слабостей, король распорядился:
– Пошлите в Столпен две пушки, да батарею велите соорудить против скалы. Я сам завтра утром буду присутствовать при испытаниях. Пораньше утром, пока солнце не так сильно печет, – добавил он и, повернувшись, вышел, как ни в чем не бывало.
Приказы короля выполнялись без промедлений. Были сделаны необходимые распоряжения, и еще ночью отправили пушки в Столпен. Заклика мирно спал в своем домишке, когда в полночь его разбудила невообразимая суматоха. Лошади, телеги, солдаты с шумом и грохотом поспешно въезжали в город. Капитан высунулся в окно, недоумевая, что случилось. Уж не враг ли вторгся в пределы Саксонии. Но неустанно повторяемое Herr Jeses выдавало саксонцев. Завидев офицера, Заклика спросил о причине такой суматохи.