Графоманы
Шрифт:
– Перестаньте кривляться, - не выдержал Толя.
– Это вы-с на мой рабский стиль намекаете, вроде как я специально кривляюсь? А я не специально-с, я только подчеркиваю свою низость, Разгледяев снял шапку и шутовски принялся раскланиваться. Отбив три поклона, продолжал взывать к совести Ермолаева: - С ненормальными умные разговоры ведете-с, а со мной двух слов сказать не желаете-с. Все вверх дном-с! Постойте-с, они же все с иженером - того, ведь мы-с с вами-с одни и есть интеллигентные люди. Что же вы со мной и знаться
– Да зачем я вам?
– решил прояснить ситуацию Толя.
– Очень-с, очень-с зачем-с, вы же-с - посторонний человек, вы же-с нас с Еленой рассудить можете. Ведь она мне не верит, ему-с верит, вам верит, а мне - нет-с. Вы же одне среди них норальные-с, вот и объясните...
– Какой же теперь смысл?
– Вы имеете в виду развод-с? Это ничего-с, это даже для пользы-с, пусть она почувствует свободу. Я так ее не оставлю, ведь должна она понять куда попала.
– Как же я объясню?
– Ах, какие мы беспомщные-с! Ничего-с не можем, - Разгледяев обреченно похлопал себя по бокам.
– Да ведь изобретение к вам направленно, по нему же все ясно, что у него в голове!
– Рукопись я не читал, и вообще этим я не занимаюсь. Рецензию пишет Суровягин.
– Петр Семенович? Лично-с?
– удивился, впрочем не переставая еще кривляться, Разгледяев.
– Да. В понедельник будет публичное обсуждение на ученом совете.
– Не много ли чести для графомана?
– Почему вы решили, что он графоман?
– Чистой воды.
– Разгледяев переменился и перешел на шепот, - Посмотрите, как он живет, ходит, дышит. Все признаки налицо: работу бросил, изобретения нигде пристроить не в состоянии. А почему не в состоянии? Не нужны его изобретения никому.
– Мало ли кто чего пристроить не может, - возмутился Толя.
– Намекаете на мучеников и подвижников, якобы не признанных современниками? Эх, молодой человек, плохо вас учили в университете, вы с диалектикой не в ладах. Кто же это вас учил так плохо? Молчите, храбрый студент?
Марк Ваисльевич недождавшись реакции отеческим уже тоном растолковал:
– Если эпоха не нуждается в личности, следовательно и личность эта в данный исторический момент вовсе никакая не личность, а просто, сумасброд, кривляка, балласт общества, гра-фо-ман! Да, только так. Причем тут публичное обсуждение, а, впрочем, даже к лучшему. Отлично-с, вот и выяснится, кто есть мыльный пузырь...
– Извините, мне пора.
Толя снова попытался обойти Разгледяева.
– Конечно-с, я провожу-с. Видите-с, я как собачонка за вами, только что хвостиком не виляю, но ей-богу, был бы хвост - уж я бы все дорогу перед вами подмел-с.
– Оденьте шапку, простудитесь, - посоветовал Толя, но Разгледяев лишь поправил зачесанные назад волосы.
– Ну-с, обрадовали вы меня-с, то-то будет в понедельник! Тунеядцам бой!
– Зря вы... Ведь он с такой бедой.
–
Толя попытался подобрать слова, но Разгледяев уже и сам догадался:
– Вы насчет лагерей-с намекаете-с? Ну, что же лагеря-с, да-с, были-с, были, жертвы-с, как бы невинные, только если поразмышлять, внимательно, конечно-с, постепенно, то получается совсем другое-с, у меня даже-с мыслишка закралась...
– Какая мыслишка?
– А так ли уж не виновны эти жертвы культа личности?
– То есть?
– Толя опешил.
– Елена тоже удивилась, когда я ей сформулировал. Да возьмите, хоть инженера. Сколько такой изобретатель вреда может принести! Целый научный институт, в ущерб фундаментальным исследованиям на благо отечества, вынужден копаться, извиняюсь в чепухе.
– Причем здесь изобретение? Мало ли кто в науке ошибается, что же из-за этого...
– Именно, дорогой мой ученейший друг, именно из-за этого.
– Разгледяев как будто окночательно протрезвел.
– Сегодня - в науке перекос, завтра в мировозрении, так не лучше ли избавиться от вредоносного влияния?
Здесь они подошли к остановке и Толя с тоской посмотрел вдаль - не идет ли спасительный тролеейбус.
– Ладно, придет ваш троллейбус, - как-то жестко сказал Разгледяев. Но скоро мы еще встретимся и мне кажется - мы еще с вами подружимся.
Когда подошел троллейбус, Разгледяев вопреки Толиному желанию, взял его под руку и помог подняться по скользким ступенькам. Потом выпрыгнул наружу и долго размахивал шапкой, словно провожал молодого человека в дальний нелегкий путь.
Домой Толя вернулся далеко заполночь. Тихо, стараясь не будить домашних, пробрался в свою комнату и мгновенно уснул.
Под утро ему приснился сон на транспортную тему. Снился полет на воздушном шаре солнечным летним днем. Перегнувшись через край корзины, с высоты двух сотен метров, он разглыдывает медленно проплывающие поля и рощи. По полям снуют люди, а в рощах - разная живность, в основном зайцы и волки. Вокруг такая тишина, что легко слышен скрип телени, проезжающей по проселочной дороге. Мужик в телеге заметил воздушный шар и кричит что-то, размахивая кнутом. Толя берет в руки подзорную трубу системы Ломоносова и узнает в мужике Гоголя-Моголя, только с бородой и в телогрейке.
– Парим?
– кричит Гоголь-Моголь и радостно смеется. Толя не понимает радости врага воздухоплавания.
– Равнодействие - это вещь!
– кричит утопист и показывает большой палец.
Наконец Толя замечает, что по полю, до самого горизонта, как на парад, выстроилась цепочка вентиляционных шахт метрополитена. Толя тоже радостно приветствует Гоголя-Моголя. Здесь обнаруживается, что в корзине он не один, а с Еленой и инженером. Елена улыбается, шепчет на ухо:
– Нормальные люди иногда должны летать во сне.