Грань креста
Шрифт:
Обращало на себя внимание поведение старика. Он, уставив застывший взор в одну точку, находившуюся где-то далеко за противоположной стеной, совершал руками постоянно повторяющееся движение – не то что-то заплетал, не то выдергивал. Раз за разом его пальцы с нечеловеческой точностью возвращались в исходную позицию и беспрерывно продолжали совершать сложные манипуляции по невидимо нарисованной траектории. Двигательная стереотипия. Симптом серьезного поражения психики.
Люси, однако, не слишком заинтересовалась действиями больного. Бросив на него
– Давно из военной зоны?
– Три дня, милая. Три дня, как добрые люди помогли мне их оттуда вывезти. Он мало что не полгода в плену у нелюдей был. А мне до них никак было не добраться, ихний лагерь в другой стороне, далеко обретался. Я ж старая, ездить-то никуда сил нет. Вот и ждала, пока рядом окажутся. Я ж все продала, только б их повыручить. Есть не ела, пить не пила, все на деньгах сидела. Одну ночку-то Бог и дает, а сколько другого случая ждать? Смилостивился Господь, услыхал мои молитвы, дал их забрать-повывезти. А старый-то мой, как привезли его, все так и плетет, так и плетет. День плетет и ночь плетет. В рот кусок не положишь – сам не возьмет. Ходит под себя…
Молодая женщина тем временем играла со своей куклой, баюкала ее, шептала кукле что-то на ухо. Я подошел поближе и встретил серьезный взгляд широких серых глаз.
– Здластуй, – сказала она голосом маленькой девочки, – ты доктол Айболит?
– Я не Айболит, но лечить могу. Говорят, неплохо.
– А это волсебная мыска?
– Да, эта мышка волшебная. И она тоже умеет лечить. Она доктор.
– Доктол? Ой, как интелесно! Я есё никогда не видела мысыного доктола. А как ее зовут?
– Доктор Рат.
– Госпоза Лат, госпоза Лат!
– Не надо ее беспокоить, моя хорошая. Она занята. Видишь, с бабушкой разговаривает.
Люси, действительно понизив голос, о чем-то расспрашивала старушку.
– Ты моей кукле смозешь помочь?
– А что с твоей куклой?
– Она лучку усибла. Видишь, плачет? Полечи мою куклу, позалуйста!
Пришлось осмотреть игрушку. Основания утверждать, что она больна (если бы у куклы взаправду могла болеть рука), были. Шарнир, дающий возможность сгибать ручку в локте, выскочил из гнезда.
– Да, плохо дело. Ну, ничего. Сейчас мы ей ручку вправим, станет как новая.
– Ей будет осень больно?
– Ну, я думаю, минуточку потерпит.
Шарнир, щелкнув, встал на место. Я, присев около диванчика на корточки, извлек из кармана бинт (один мой знакомый высказывается в таком роде: «Бинт в кармане есть? Нет?! Херовый ты фельдшер!») и наложил на локоть куклы фиксирующую повязку, как настоящему больному. Завязал узел бантиком. В голове щелкали шестеренки, подбирая медицинское определение поведению женщины. На истерический пуэрилизм, когда дама, капризничая, «малютится», пытаясь привлечь к себе внимание, не похоже. Здесь явно все глубже, серьезнее. Это не игра в маленькую девочку, а тяжелое заболевание.
Люси тем временем закончила беседу со старушкой.
– Все ясно,
– А деда-то мово? Что с дедом делать?
– Деду уже никакая больница не поможет. Вот, возьми таблеток, чтобы спал. Если не будет спать, помрет скоро. Терпи, бабуля, он теперь таким до гроба останется.
– Ай, милаи! Что ж делать таперича, буду ходить за дедом. Знать, крест мой такой. А внучку-то вылечите?
– Постараемся, обязательно постараемся.
– Уж постарайтесь, милаи. Одна она у меня осталась, сиротинушка. Всех же нелюди побили-то. Езжай с докторами, внученька, езжай.
Женщина ударилась в слезы:
– Не по-е-ду-уу! Никуда от бабы не поеду!
Видя, что уговоры здесь не помогут, я сгреб ее в охапку и вместе с куклой оттащил в автомобиль. Она продолжала оглушительно рыдать, брыкалась и махала руками. Люси, вскарабкавшись на спинку переднего сиденья, заглянула к нам в салон и вынесла вердикт:
– Всю дорогу слушать? Вкати-ка ей дозу покрепче. Не связывать же ее, в самом деле, и так девке несладко.
Я призадумался, как бы лягающейся и крутящейся пациентке сделать инъекцию. Решение нашлось быстро:
– Постой, постой, не рыдай. У меня к тебе серьезный вопрос.
Слезы приостановились.
– Какой воплос?
– Понимаешь, у меня проблема.
– Какая плоблема?
– Твоей кукле нужно обязательно сделать укол, а она не хочет. Говорит, что очень боится всяких уколов.
– Боится-боится. Она вообще бояка. Но ты ее не лугай. Она зе есё маленькая.
– А ты большая? Ты не бояка?
– Я не бояка. Я узе давно больсая и взлослая девочка, – ответила дама с серьезностью, которая была бы убийственно смешной при менее трагичных обстоятельствах.
– Ну, раз ты большая и взрослая, – торжественно произнес я, – ты должна подать своей кукле пример. Мы поступим так: сперва сделаем укол тебе. Кукла увидит, что ты не боишься и не плачешь, и тоже даст мне себя уколоть. Хорошо?
– Холосо! – согласно кивнула наша больная и, повернувшись ко мне задом, начала решительно стаскивать трусики.
Я быстренько нацедил в шприц почтенную дозу седатива и всадил ей.
– И вовсе не больно! – громко возгласила женщина, совлекая с куклы кружевные панталоны.
Укололи и куклу. Тронулись с места.
Минут пятнадцать пациентка с интересом смотрела в окошко, потом мало-помалу начала клевать носом. Я уложил ее на носилки и прикрыл припасенным для приличных больных одеялком. Для неприличных у меня под лавкой лежало забытое кем-то старое пальто без левого рукава. Вовсе уж грязных, вшивых и блохастых я с удобствами никогда не клал – на полу покатаются. Не графья. Мне ихних насекомых не надо. Сам, бывает, на тех носилках отдыхаю. Спит? Спит крепко, родимая. Перебрался в кабину, не останавливая машину, через окошко в перегородке. Телом я не грузен, сделать мне такой фокус не трудно. У моей сменщицы дома таким образом больная сбежала, вдвое старше меня, между прочим!