Грань креста
Шрифт:
– Люси, а как вышло, что у тебя специальность человечьего психиатра?
– А у меня ее нет. Я и вовсе не врач.
– Как так?
– А очень просто. Меня вообще занесло сюда чисто случайно. Я специалист по психологии человеческого сообщества. Дело в том, что из-за перенаселенности нашего мира ученые рассматривали различные возможности эмиграции в другие места. Твой родной мир считался наиболее вероятным объектом для переселения, поскольку мы очень похожи на обитающих рядом с людьми животных. Начни мы замещать их – никто не заметил бы подмены. Вам даже лучше бы стало, мы ведь не собирались, подобно тем созданиям, портить продукты
Вот я и попала в одну из исследовательских групп. Работала на станции «Скорой помощи», изучала принципы, на которых строится ваша медицина. Ох… А в один прекрасный день решила поездить с линейной бригадой по вызовам. И даже не сразу поняла, что угодила в какой-то другой мир. А когда поняла, то нашла себе вот такое занятие. Неплохо получается, а?
Я заверил ее, что получается отлично. Оно и неудивительно: психиатрия и психология – дисциплины родственные, специалисты говорят на одном языке. Психиатрия – наука не столько медицинская, сколько наполовину полицейская, наполовину оккультная. Нет объективных методов для исследования человеческой души – не моча, на анализ ее не возьмешь. Весь осмотр – беседы, беседы, беседы… Основная часть нашей работы – разговоры разговаривать. Ну, воюем иногда, не без того.
Для столь специфического дела нужно иметь особое душевное устройство. Сторонний человек, придя работать в психиатрию, либо убежит в ужасе в ближайшее время (лично мне известней такой «рекорд» – студент уволился, отработав одни сутки), либо запьет по-черному. Кто ж останется?
Говорят, что человек с криминальными наклонностями станет либо вором, либо полицейским. Я считаю, у нас то же самое. Для того чтобы человеку нормально прижиться в психиатрии, в нем изначально должна таиться некая сумасшедшинка. Иногда она становится явной, потому люди и говорят, что психиатры сами такие. Такие, такие. Ответственный фельдшер смены, под начало которой я попал, нанявшись в психбольницу санитаром много лет назад, отличалась от больных только цветом халата. О чем, впрочем, она знала и относилась к этому философски. «Для меня в больнице уже койка застелена», – говорила она всегда. Женщина, кстати, была умнейшая. Сколько знаний я у нее почерпнул – не книжных, а практических, выстраданных! Чему удивляться – она с душевнобольными всю жизнь провела в буквальном смысле слова. Ее родители работали в дурдоме, жили на его территории. Там она родилась, там училась, туда и трудиться пошла. То, чего она о наших больных не знала верно, и знать-то не стоило. Благодарность к ней я пронесу через всю свою жизнь.
Так вот, о наших баранах. Я и говорю: от постоянного общения с клиентами, от необходимости вникать в их бредовые переживания у самого крыша потихоньку начинает съезжать. Крайний случай из моей практики: работавший у нас врач, очень хороший врач, понял, что все. Приехали. Взял бланк путевки, сам на себя заполнил, сам подписал, сам себе перевозку в психлечебницу заказал. А там повесился. Придет, верно, и мой час. Проводят меня санитары под белы рученьки в надзорную палату, привяжут к коечке… Интересно, а мыши сходят с ума?
– Люси, скажи, какой он, твой мир?
Рат мечтательно зажмурилась.
– О, это прекрасный, удивительный мир. Представь себе сплошную степь, полную дивных трав и хлебных злаков, над которой никогда не заходит солнце. Дождь идет только тогда, когда нам это нужно. А живем мы под землей. Видел бы ты наши города!
Мышка закрыла глазки лапками. Похоже, она плакала. Как ее утешишь? Где мой мир, мир моего дома и моей семьи, где веселая возня расшалившихся детей, которые так радостно визжат, встречая папу с дежурства? Дежурство-то бесконечно…
Рация забулькала, захрипела и объявила:
– Зенит Пауль-Борис один-девять, ответь Зениту.
Я нехотя оторвался от насиженного места и поднял трубку:
– Слышит вас один-девять.
– Зенит Пауль-Борис один-девять, для вас работы пока нет. Возвращайтесь, будьте на рации.
– Возвращаемся! – радостно вскричал я. Спать урывками и жрать всухомятку надоело. Хоть на какое-то время кости на топчан бросить, чайку горячего попить.
Люси, слезая с гриба, скептически бормотала под нос невесть кем сложенный стишок:
Отвечал диспетчер сразу:
«Возвращаемся на базу».
Рано ржать довольным смехом
– До нее далеко ехать,
По дороге целый пуд
Вызовов тебе дадут.
Общее настроение поднялось. Нилыч очнулся и включил зажигание. Я вскочил в кабину. Мышка запрыгнула на становящееся привычным для нее место – в карман рубашки. Скрежетнув сцеплением, машина бодренько побежала в сторону базы. Нилыч радовался:
– Нам всего-то один сектор проскочить, городской. Сейчас быстренько с мигалкой пройдем – и, считай, дома.
– Ох, не сглазь!
– Молчу, молчу!
Старенький вездеход торопился изо всех сил, распугивая транспорт и пешеходов огнями проблескового маяка и подвыванием сирены. Кварталы домов сливались в сплошную серую стену.
– Зенит Пьер-Богдан один-девять! – зарокотала рация. – Ответь Зениту! Завизжали тормоза.
– Черт тебя за язык таскал! – хором объявили мы Нилычу. – Хрен глазливый!
– Один-девять, попутно обслужите вызовок.
Наш общий тяжкий вздох долетел до Центра безо всякой рации.
– Там констатация смерти, дел на минуту, – диспетчер почти извинялась, полиция уже выехала.
Нам полегчало действительно на минуту. По не известным никому причинам полиция не имеет права забирать труп с места происшествия, пока медики не подтвердят факт смерти. То есть мера, конечно, разумная – человека без сознания, в коме, наконец просто глубоко пьяного можно подчас перепутать с покойником. Но нельзя же доводить до абсурда! Тело, пробывшее на дне реки несколько дней, сожженное до костей, прошитое пулеметной очередью, безголовое, упавшее с тридцать седьмого этажа, нередко лежит на месте, покуда не приедет сонный медик и не бросит полицейским: «Забирайте».
Ехать пришлось недолго. Судьба явно к нам благоволила.
Люси подниматься отказалась:
– Тебе и одному там делать нечего. Данные только на него уточни, если они известны.
Прихватив ящик (положено – вдруг клиент еще не совсем помер и требует реанимационных мероприятий), я вознесся на лифте на двенадцатый этаж узкого кирпичного дома. Двери открыл невысокий испуганный мужичонка средних лет.
– Доктор, скорее, сюда, сюда!
Я прошел в комнату. Ничего похожего на труп там не наблюдалось.