Грань креста
Шрифт:
Люси уже куда-то ускакала по своим мышиным делам. А может, не по мышиным. Может, просто отдыхает или чай пьет. Пойду-ка и я, пожалуй, чайку похлебаю.
Удивительно, но едальня пуста. Зато со стороны курилки шум происходит изрядный – оттуда несутся отголоски громкого спора. Надо послушать, что там не поделили.
Свободный от вызовов народ обосновался на террасочке, стащив туда разнокалиберные стулья. Э, да тут пьянка налицо!
На шаткой конструкции, родившейся когда-то журнальным столиком, имел место быть внушительный бочонок с напитком непонятным, но явно превышающим крепостью
– Что празднуем, коллеги?
– А День медика.
Я хлопнул пару раз глазами. Что, здесь тоже есть День медицинского работника, что ли?
– Да вот как получку выплатят, то и есть День медика. А не нравится празднуй столетие открывалки для ампул. Кружка есть? Тащи сюда. Ты с кем работаешь? Тоже зови. Здесь еще много. Аптека получила на месяц вперед, а мы как раз помогали коробки с лекарствами туда таскать. Ну, на недельку-то там еще, наверное, после нас осталось. Хор-рош, зараза, с вареньицем! Не спи, не спи, коллега. Дуй за кружкой и напарником.
– Он с Рат ездит, она непьющая.
– Как это непьющая? В тебя вот сколько пива за день влезет? Ведро? Это при том, что сам весишь семьдесят кило. А уважаемая доктор Рат откушивает пивка втрое больше собственного веса. Легко. Мы специально замеряли.
– Но крепкого-то не пьет.
– Не пьет.
– Значит, непьющая.
– И то правда.
Я сбегал в машину за кружкой, прихватив попутно кое-какую закусь. Спящий Нилыч открыл один глаз и, поняв существо моих хлопот, потребовал:
– В клюве принеси.
Я посулил и припустил обратно.
В углу кто-то бренчал струнами, настраивая старенькую гитару. Семидесятиградусный спирт упал в желудок горячим комом, расслабляя тело. Мытарства последних дней потихоньку отходили в сторону. Пожевал какой-то овощ, закурил… Гитара был настроена, и не лишенный приятности голос повел:
Я тебе не дарил букетов
Алых роз, голубых фиалок,
Георгинов, пышно расцветших
В украшенье осенним садам…
Всех цветов нашей бедной планеты,
Вероятно, было бы мало,
Чтоб букет получился достойным
Возложенья к твоим ногам.
Любовь, цветы, свидания… Сочная, крупная, как апельсин, луна над теплым морем… Как все осталось далеко, как безнадежно далеко! А скрытый в тени певец продолжал щемяще:
Я с тобой не гулял по паркам
Томной Вены, Варшавы вольной,
По бульварам шального Парижа,
Заметенным потоком листвы.
Миг не видеть тебя мне жалко,
Час не видеть тебя мне больно,
День не видеть тебя мне горе,
Но об этом не знаешь ты.
Стихли
Каждый день прихожу я к морю,
И оно мне покой возвращает
Лишь наутро случайный прохожий,
Подошедший к соленой воде,
Коль знаком хоть немного с любовью,
По следам на песке прочитает
Те слова, что я вновь не решился
Предложить не волне, а тебе.
И с надрывом, с болью:
Я хочу подарить тебе слово,
Что дороже всех бриллиантов,
Я хочу подарить тебе песню,
От которой заплачет песок.
Я хочу подарить тебе сердце
Но тебе ведь не этого надо.
В самом деле, зачем тебе сердце?
Для чего тебе мяса кусок?
Все, не сговариваясь, потянулись зачерпнуть из бочонка. Пили молча, думая каждый о своем, закусывали чем попало или просто сигаретным дымом. Певец красивым переходом переключился на другую мелодию:
В майский день мне в жизни счастье выпало
В майский день тебя я повстречал.
Отчего же это слово выбрали
Обозначить бедствия сигнал?
Всех садов душистое сплетение,
Вишен подвенечная кипень…
Страх, отчаянье, изнеможение,
Боль вложили в слово «майский день».
Так что тот, кто сжал закоченело
Микрофон у смерти на краю,
Вспоминает звезды мая спелые,
Девушку любимую свою…
[Майский день («Mayday») – международный сигнал бедствия для радиотелефона].
– Кого хороним-то? – закричал, вскочив, молодой парень в расстегнутой до пупа цветастой рубахе. – Утомили уже погребальными маршами! Что проку хныкать, если назад все равно дороги нет? Мы живы, живы, черт побери!
Он вырвал из рук у певца гитару.
– А ну-ка, давай нашу, профильную!
Поставил на стол ногу, спихнув на пол пару кружек, картинно выщелкнул на улицу окурок и, взяв пару аккордов, объявил: