Грань креста
Шрифт:
– А зачем мы здесь, сэр?
– Ха, Килька! Ты при капитане так не спроси. Враз в ночной патруль на границу сектора пойдешь. Солдат не вопросы должен задавать, а выполнять приказ. Согласно устава и со всем рвением.
Но мирная обстановка зеленой котловинки, видимо, настроила сержанта на неофициальный лад. Докурив и аккуратно присыпав землей чинарик, он снизошел до ответа.
– Сынки, вы о Зеркале слышали?
– Слышали, сэр.
– А я даже видел как-то издали, когда в штаб ездил.
– Кто ж это тебя в штаб пустил, сопляк?
– Да мы овощи для штабной кухни
– Ясно. Так вот, это Зеркало и есть та штуковина, при помощи которой мы сюда попали. Поэтому необходимо жестко удерживать район вокруг него. Прикинь, что будет, если через Зеркало к нам домой хлынут орды макак?! Ты здесь, воин, не груши околачиваешь – выполняешь священный долг! Оберегаешь свой дом от вторжения врага!
– Почему ж тогда через то Зеркало мы домой попасть не можем?
– Мы не можем. А начальство может. Есть там какой-то секрет, нам не докладывают. А раз это возможно, то всегда существует потенциальная опасность нападения. Понял?
– Так точно. То есть никак нет, сэр. Откуда взялось само Зеркало?
– Ты, парень, этот вопрос яйцеголовым из лаборатории задай. Только тебя к ним на версту не подпустят. Они же секретней генеральской зарплаты! Похоже, они сами его и придумали.
– Зачем?
– Как зачем, тупая твоя башка! Чтоб завоевать этот мир, в котором мы сейчас.
– Да на кой он нам сдался?
– Р-разговорчики! Ты, солдат, не рассуждать должен, а службу бдить. Плохо устав помнишь. Будем вспоминать. Вечером, на спортплощадке. Вопросы?
– Никак нет, сэр. То есть еще один. Зеркало тут. А мы контролируем еще восемь секторов. Там тоже зеркала?
– Нет, сынок. Зеркал там нет. А что до контроля, то мы здесь для того, чтобы не девять секторов, а весь мир стал нашим. Следующий, кто задаст вопрос, отправляется в кухонный наряд.
Невдалеке застрекотали вертолетные лопасти.
– Эй, хорош валяться, вылетаем! Разлеглись, как ежи супоросные! Встали, подтянулись! Не солдаты, а черепахи полосатые!
Из открытого бортового люка высунулась чья-то пунцовая рожа.
– Грузитесь живей! Всех собрали, вы одни остались! Ужин сожрут!
Салазки вертолета зависли в паре сантиметров от грунта. Пригибаясь и прикрывая согнутым локтем лицо от летящих в потоке воздуха от винтов мелких камушков, четверо вояк заскочили в машину. Вертолет развернулся, сбивая хвостом зелень с деревца, и с треском растаял в небе. Я остался один.
Непосредственная опасность миновала, и я вспомнил, что хочу пить. Покуда я прятался за камнями, трясясь от напряжения и пытаясь раздавить побелевшими пальцами сталь автомата, жажда куда-то отступила. Поняла, верно, 'no не до нее сейчас. Зато теперь вернулась с удвоенной силой. Я слетел к озерку, упал лицом в воду и хлебал ее до тех пор, пока не почувствовал, что скоро лопну.
Пропитавшаяся потом одежда задубела фанерой, высохнув на теле, и воздуха определенно не озонировала. Извлекши из карманов их содержимое, я простирнул барахлишко и развесил его по веточкам. Затем искупался сам. Жить стало несколько легче.
Ночь упала внезапно, будто в котловинку уронили каплю чернил. Набравши сучьев, я сложил из них костерок на бережке,
В туманной вечерней дымке расплывается вот такая же горечь осенних костров. Протяжно стонет электричка. На деревянном перроне шуршит под ногами разноцветная листва. Тает вдалеке красный фонарик последнего вагона.
Стою, облокотившись на скрипучие потрескавшиеся перила, глядя на дотлевающий у пальцев табак. Уроню на рассохшиеся ступеньки и неспешно пойду через пряно пахнущий прелью лес к старому домику с облупившейся краской на ставнях, где можно зажечь лампу на круглом чайном столе, завернуться в огромный овчинный тулуп и долго глядеть на летящих от заросшей заводи мошек, пытающихся забраться под зеленый абажур.
Почему ты опять не осталась у меня, милая? Я не обижу тебя, я буду с тобой ласков… Мягко поскрипывает старое плетеное кресло, и звезды пахнут антоновскими яблоками…
Легкий шорох вернул меня к текущей реальности. От озерка ко мне скользнула хищная гибкая тень. Сильное кошачье тело. Упругие лапы, к круглой голове прижаты небольшие уши. Короткий, мохнатый, не совсем кошачий хвост чуть на отлете. Двумя бездонными сапфирами пламенеют безудержно-синие глаза.
Испугаться я не то не успел, не то не захотел. Продолжал спокойно лежать, глядя на ночного гостя. Тот приблизился, остановился возле ноги. В сиянии ночного светила переливающаяся при движении короткая шерсть отблескивала серебром.
– Пожалуйста, продолжай, – услышал я негромкую просьбу.
– Продолжать что? – Насмотревшись на этот вывернутый мир, я и не подумал удивиться поведению хищника. Если бывают говорящие мышки, то почему не быть говорящим кошкам?
– Ты так хорошо думаешь – тихо, нежно, немного грустно. Это стихи?
– Нет, милая. Это воспоминания.
– А ты не мог бы вспомнить еще что-нибудь? Такое же.
– Я не умею по заказу, моя хорошая (почему-то я был совершенно уверен, что это существо женского пола), но, если хочешь, я могу почитать тебе настоящие стихи.
– Красивые? Почитай…
Я пересказывал ей стихотворение, недавно услышанное мной, – песня, звучавшая в курилке в ночь всескоропомощной попойки. Оно удивительно сочеталось с настроем моих недавних мыслей, подслушанных пришелицей:
Я тебе не дарил букетов…
Хищница замерла, вслушиваясь в музыку строк, окаменела так, что ни единый волосок не шевелился на ее серебряной шкуре. Лишь глаза то затухали, то вновь вспыхивали синим огнем в такт поэтическому ритму.