Грань креста

Карпенко Александр

Свет в асфальте вечернем тает,

Встанешь рядом, поднимешь руку,

И замрет грузовик у края…

Нет, не то. Не то и не так. А пахнет-то, пахнет! Совсем как дома. Лечь бы сейчас в траву и лежать на спине долго-долго, провожая взглядом прозрачные перья медленно плывущих облаков… Может, остановить машину да лечь? Вот просто лечь да лежать, и гори все синим пламенем…

Пошарил за сиденьем, потом за другим, с сожалением понюхал

пустую бутылку. Отправил ее в окошко, окурок – за ней. Окурок унесло назад, он долго катился по асфальту, рассыпая оранжевые искры. Путаница образов неожиданно выстроилась в отчетливую картинку, будто фишки в детской мозаике, и вдруг стихотворение предстало совершенно законченным. Словно не я его придумал, а оно всегда было именно таким, только разорванным на кусочки, которые следовало правильно сложить.

Я так упивался строчками, родившимися совершенно неожиданно, что не обратил внимания на то, что мышка давно уже проснулась и, пристроившись напротив, внимательно меня разглядывает.

– Шура, что ты там бормочешь?

– А? – не сразу включился я.

– Полностью погружен в себя. На внешние раздражители реагирует неадекватно. Взгляд отсутствующий. Наводит на мысли, знаешь ли. То середь ночи с кем-то беседуешь, то этакий вот аутизм… Может, попросить Абраамыча? Он тебя в спокойную палату определит, где больных поменьше, – подначивала Рат. – Нет, правда, что с тобой?

– Стихотворение вот сочиняю.

Люси отпрыгнула в притворном испуге на самый дальний от меня конец приборной доски.

– Ну, если это не продуктивная симптоматика, то я – торфяной суслик, клянусь шерстью на моем хвосте!

– Не много же ты потеряешь, в случае чего. Сразу видать закоренелую клятвопреступницу.

– Положим, пару волосков там найти можно – никак выщипать не соберусь. Совсем за собой следить перестала. Все потому, что мужики на бригаде такие – не ухаживают за дамой, вот и неохота за внешностью доглядывать. Может, ты хоть мне стихи посвятил?

– Увы, нет, – ответил я честно.

– Все равно огласи.

– Вы бы сперва за рацию подержались, господа, – встрял в разговор Патрик, – не переменилось ли чего.

– Разумно, – согласилась наша миниатюрная командирша и повелела отзвониться на Центр.

– Все в порядке, – бросил я трубку, – по-прежнему возврат на базу. Читать, что ли?

Мышка кивнула.

Я начал:

Руку поднимешь – у края замрет грузовик.

Синий степной горизонт, как надежда, далек.

Каждый живет так, как жить в этой жизни привык,

Веря, что кто-то зажег для него огонек.

Где-то он есть. И стремишься его ты искать.

Где-то он есть. Но не можешь его ты найти.

И ты встаешь, приготовившись руку поднять,

Возле дороги. У края. В начале пути.

Пахнет мазутом. К бетону прилипла звезда.

Ленту разметки резина протектора жрет.

Мы отправляемся, сами не зная куда

В даль. В неизвестность. К огню, что, наверное, ждет.

– Нет, все-таки у вас с этим делом намного лучше, – вздохнула Рат по окончании декламации, – счастливый вы, двуногие, народ. Талантливый. Сколько у вас чудесных стихов! Когда я была там, у вас, в Мичигане…

– Не у нас, – хором отозвались мы с Патриком.

– Все равно у вас. Я слышала столько прекрасной музыки, песен! Правда, есть такие, что чуть не до судорог доводят – но, может быть, это просто я так устроена, а вам в кайф?

Я улыбнулся, припомнив кое-какие образчики тяжелого рока.

– Да нет, я тоже не все перевариваю. А что, у тебя дома совсем музыка и песни отсутствуют? Ты всегда напеваешь что-нибудь из земного репертуара.

– Почему, есть. Только у нас какой-нибудь талант редок, как жемчужина. А у вас завались. Вон даже мой фельдшер стихи пишет. А петь мы любим, отчего же…

– Спела бы что-нибудь. Свое только. Интересно послушать.

– Хм… – Мышка задумалась на минутку. Присела на задние лапки и тоненько стала напевать печальную протяжную мелодию:

Костар, костар, эриш салада,

Саламорэ, саламорэ, хет мера у то…

Саламона, костар, дет менэ ке ро,

И панарэ фере той мано, мано…

Мне представился почему-то клин журавлей, молча плывущий в оранжевом предзакатном небе.

– Здорово! – сказал я начальнице абсолютно искренне. – А о чем песня?

– Как бы это перевести, чтоб похоже было… Ну, попробую.

Я разинул рот, услышав, что пытается напеть в качестве перевода Люси:

Птицы, птицы, улетите вы на юг,

Заберите, заберите грусть-тоску мою.

Далеко-далеко от меня мой дом…

Осеклась.

– Извините, мужики. Ей-богу, не нарочно. Подсознание шутки шутит, наружу прет.

– А уж у меня-то шутит… Можешь мне не поверить, но именно об этом я и думал, когда ты по-своему пела. Только не словами.

– И я… – признался Патрик. Блеснул зеркальной вспышкой ручей.

– Тормозни-ка на минуточку. Водички наберу.

Прихватив емкость, я, поскальзываясь на сером глинистом откосе, спустился к чистой холодной струйке и окунул в нее бутыль, спугнув пару блестящих, словно выточенных из яркого нефрита, лягушат. Те взвились в воздух, болтнув крапчатыми лапками, звонко нырнули вглубь, потревожив стайку мальков, стоявших на стрежне, и подняв со дна облачко мути.

Завернул поплотнее пробку. Не пожелав еще раз пачкать сапоги, принял левее, где из овражка карабкалась вверх тонкая косая тропка. Поднялся, вновь оказавшись на ярком лугу, нечаянно повернул голову в сторону перелеска и замер, пронзенный острым ощущением уже виденного.