Гранит
Шрифт:
— Почему от вас бригадир ушел?
— Почему? Не поладил с Лисяком. Лисяк начал со своими дружками ножки ему подставлять...
— Но почему?
— Лисяк делает то же, что и мы, и не хочет, чтобы кто-нибудь его перегонял...
— Но это же подло!.. И вы не защитили своего бригадира?
— Об этом, друг, долго рассказывать... Вот поработаешь здесь — сам раскумекаешь! — закончил Иван и деловито спросил: — Ты никогда не бурил?
— Нет, не приходилось.
— Ничего. Дело несложное. Смотри. Нажимаешь на этот вот рычажок, и бурильный молоток готов работать — весь трясется от нетерпения. Прижимаешь к груди — и
— Да. Это совсем не сложно!
— Ну, тогда начинай!
Белошапка взялся за перфоратор. Поднял, примерился. Тяжеловат — килограммов тридцать. «Ничего, привыкну,— подумал. — Другие же бурят». И нажал на рычажок. Молоток ожил, затанцевал. Завертелся бур.
Руки сразу свело. Жиденькие рукавицы не защищали от вибрации. Но Остап на это не обращал внимания — все сильнее нажимал на молоток.
Иван Середа искоса смотрел на него.
— Силу надо беречь. Сумей распределить ее на восемь часов! В этом — мастерство бурильщика. А ты хочешь атакой совладать — будто надеешься за час весь гранит в карьере перебурить. Не выйдет!..
Остап понял, благодарно взглянул на товарища.
Григоренко в купе был один. За окном плыла теплая синяя ночь с далекими огнями. Доносился легкий мягкий перестук вагонных колес.
Он лежал на верхней полке и смотрел в окно. Вспоминал свою жизнь.
Какая она у него неустроенная! Два месяца уже в Днепровске, а живет в общежитии. Его мать и дочка — за тридевять земель. Из вещей — один только чемодан с бельем, бритвой, зубной щеткой...
«Может, заехать за ними? Забрать в Днепровск?.. Но куда я их привезу? Квартиры-то пока нет. И не скоро будет. Новый дом, в котором должен жить, сдадут не раньше августа, ко Дню строителя... Мать и слушать о таком сроке не хочет. Пишет и пишет — забери!.. И дочку в школу надо отдавать уже здесь, на новом месте, чтобы с начала года шла вместе с классом... — Он поправил подушку, тяжело вздохнул. — Может, все-таки заехать сейчас за матерью и дочкой? Когда еще выберусь?.. Нет, на поездку уйдет два, а то и три дня. Я и так слишком долго отсутствую на комбинате. Что там делается? Все ли хорошо?.. Комашко по телефону говорил, чтобы был спокоен. Но как можно быть спокойным, когда на тебе лежит такая ответственность?»
Поезд отстукивал и отстукивал километры. За окном проплывали города, села, станции... А сон никак не приходил к Григоренко. Снова нахлынули воспоминания. На этот раз о недавней встрече с Оксаной Васильевной. Неужели он влюбился?.. А почему бы и нет! Оксана — такая женщина, в которую просто грех не влюбиться. Красивая, умная... Правда, моложе его лет на семь-восемь. Но разве это препятствие для любви?.. Он обратил на нее внимание на первой же планерке. Потом не раз ловил ее взгляд на себе, но не придавал этому никакого значения, озабоченный делами с утра до самого позднего вечера. Но в Москве... Он улыбнулся, вспомнив те несколько дней, проведенных вместе с Оксаной, снова сделавших его счастливым. Эти дни растопили ту холодную, ледяную броню, в которую было заковано его сердце...
Из глубин памяти возник образ Клавы, его покойной жены.
С нею, тогда хрупкой, голубоглазой девушкой, он познакомился в госпитале.
После госпиталя судьба забросила его в летние военные лагеря, и он больше от одиночества, чем от любви, написал, что скучает по ней. Клава сразу ответила: «Тогда я приеду к тебе». «Приезжай», — позвал ее Григоренко, хотя в глубине души не был уверен, правильно ли поступает, — потому что знал, что его чувство не было таким сильным, как у Клавы. Но в то время ему очень был нужен близкий и верный друг. Таким другом могла стать только она — душевная, преданная...
Клава приехала. Они поженились. Был ли он счастлив с нею? Такой вопрос возникал у него и раньше, когда жена была еще жива. Задал он его себе и теперь. Григоренко с уверенностью мог сказать: «Да, я был счастлив». Клава оказалась нежной, заботливой женой и, хотя природа не наделила ее красотой, после рождения дочки стала прямо-таки обаятельной.
Особенно оценил он ее характер тогда, когда был вынужден демобилизоваться из армии. Клава никогда ни в чем не упрекала, ни разу не сказала, что уменьшился бюджет семьи. Наоборот, сама пошла работать в карьер, куда его приняли сменным мастером. А как поддерживала, когда он заочно учился в институте...
Клава, Клава...
Григоренко снова вздохнул. Прошло больше года, как умерла Клава, а воспоминание о ней опять откликнулось болью в сердце... Он остался вдовцом с маленькой семилетней дочерью Иринкой. Из Москвы от сестры приехала его мать. Но она никак не хотела жить в Клесове и все время стремилась в родной Днепровск, где родилась и где пролетели ее молодые годы. Сюда влекла также память о муже и старшей дочери, которые погибли во время войны.
— Поедем, Сереженька, — уговаривала она не раз.— Поедем в Днепровск. Там для тебя тоже найдется работа. Смотри, как осунулась Иринка. Почти каждый день бегает к матери на могилку...
В ее глазах стояли слезы. И он сдался, хотя сердцем прирос к Клесову.
Так оказался в Днепровске...
Воспоминания наплывали и наплывали под равномерный перестук колес. Лишь перед самым рассветом, когда на востоке зарозовела полоска неба, Григоренко забылся в тяжелом тревожном сне.
Остап издалека заметил Зою, когда она еще только спускалась в карьер с начальником цеха Прищепой.
«Чего это ей здесь надо? Кто ее пустил сюда? .. Впрочем, жене главного инженера пропуск не нужен... Гм, кажется, идет сюда».
Он видел, как Зоя на мгновение остановилась на широкой каменной приступке, а потом, что-то сказав Прищепе, решительно направилась вниз.
«Значит, ко мне», — взволнованно подумал Остап.
Зоя легко перескакивала с камня на камень и быстро приближалась. Остап, не выключая перфоратор, исподлобья следил за ней. Когда она остановилась рядом, поднял глаза.
— Да останови ты его! Ничего не слышно! — прокричала Зоя, показывая на перфоратор. — Выключи совсем.
Остап повернул рычажок. И сразу наступила тишина. Только издали, с соседних участков, доносился грохот.