Гранит

Терещенко Григорий Михайлович

— Ну, здравствуй, Остап! — протянула Зоя руку и пристально посмотрела ему в глаза.

Эта встреча Остапу была неприятной. Сам он, узнав, что Зоя вышла замуж, не искал встречи с ней и не думал, что она когда-нибудь тоже захочет увидеться. Но она почему-то решилась на это и ведет себя так, словно не чувствует за собой никакой вины.

— Здравствуй, — сухо ответил Остап и после некоторого колебания пожал протянутую руку.

Зоина рука была нежная, теплая.

— Работаешь?

— Работаю, — ответил

Остап, все еще не понимая, зачем она сюда пришла. Он мял в руках большие брезентовые рукавицы.

— Что у тебя вышло с Яковом?

— Ты пришла сюда поинтересоваться, что произошло между нами?

— На комбинате говорят, что ты его избил.

— Спроси лучше у него!

— Мне незачем с ним разговаривать. Вот тебя хочу предупредить: не связывайся с этими — Самохвалом и Лисяком. Главный инженер и тот их побаивается...

«Говорит о муже, как о постороннем человеке»,— отметил про себя Остап.

— Зачем же ты за труса выходила? — резко спросил он, воспользовавшись возможностью перевести разговор на больную для него тему.

— Не обижай меня, Остап. Не надо! — спокойно сказала Зоя, и ее глаза потемнели. — Если хочешь знать, почему вышла за другого, не дождалась тебя, то сначала позволь спросить: почему я не получила ни одного твоего письма?

— Как... ни одного? — Остап побледнел. — Я столько писал!..

— Не знаю, кому ты писал...

— Тебе, тебе же писал! А вот ты мне не отвечала!

— Как я могла отвечать? Куда же писать?..

Остап в растерянности молчал.

— Это неправда! — с болью выкрикнул он.

— Нет, Остап, правда, — внешне спокойно ответила Зоя. — Я не получила от тебя ни одного письма. Ни одного!.. А тут еще Самохвал проходу не давал! Все уговаривал выйти за него замуж...

— Самохвал?! Так, может, и письма... его работа?

— Не знаю... Только опротивело мне все... и я уехала из Комсомольска... Но разве от Самохвала убежишь? И он сюда!.. Еще сильнее стал приставать...

— Ну?..

— Да лучше было в Днепр, чем за Якова... Да и что о нем говорить?! Ты его сам знаешь... Потом пошли слухи, что тебя освободили... что видели тебя с другой... Тут появился Комашко... Вроде бы неплохим человеком показался. Ну, я и...

— И...

— Сдуру вышла за него...

Зоя внезапно умолкла и порывисто отвернулась. Губы ее дрожали.

Остап увидел, как на ее ресницы набежали слезы и медленно покатились по щекам.

Он растерялся. Не знал, как поступить. Утешать и сочувствовать? Не мог. Слишком горячей болью наполнено сердце. Ругать ее? Но какое он имеет право? В конце концов, каждый может распоряжаться своей судьбой, как ему хочется.

— Так зачем же ты сюда пришла? — тихо спросил он. — Найти защиту и утешение?

— Нет, Остап. Мне не нужны ни защита, ни утешение. Что сама посеяла — то и пожинаю...

Но мне казалось, что ты должен знать, как все это было... Знать правду... Потому что я теперь подозреваю — Яков мог наговорить тебе всего... Разве тебе нечего сказать мне, Остап?

Тон, которым было сказано это, заставил Остапа вздрогнуть.

— А что я могу вам сказать, Зоя Степановна? Вы выбрали свою стежку — идите по ней дальше... Я вам не помеха...

— Остап!.. Зачем так официально со мной?.. Ты не прав...

— На нас уже смотрят... Мне-то все равно. А вам... Что скажет муж? ..

— Мне тоже все равно... Я здесь работаю.

— Ты работаешь? Здесь? Вот не думал!

— Работаю. Чтобы тебя видеть, — совсем тихо, скороговоркой выпалила Зоя. — Хотя главный инженер и не пускал на работу...

— Вот как... Ну что — повидала? Теперь иди... Мне работать надо... И прошу тебя — не ходи ты ко мне. Не посыпай солью рану, когда она только стала затягиваться.

Остап понимал: он поступает жестоко. Но что можно ей сказать после всего... Отвернулся и рванул рычажок перфоратора. Зоя еще что-то проговорила, но за грохотом он ничего не услышал, боялся услышать.

И тут же проревела сирена.

— Шабаш! — закричал Иван Середа.

Ребята пошли к родничку. Любят они, прежде чем уйти домой, посидеть здесь, на этой площадке, где сквозь толщу серого гранита бьют холодные прозрачные ключи.

Родниковая вода не хуже газировки. Родничок служит и холодильником. Целая флотилия бутылок плавает в воде: молоко, кефир... Чуть дальше — купальня. В цехе есть и душ, но летом все ребята предпочитают купаться здесь.

Уходить никто не торопится... Все ждут результатов замера.

— Долго она меряет участок Лисяка, — говорит кто-то.

— Ты что, спешишь? Так иди!.. — отвечают ему спокойно.

«Приживусь я здесь, — подумал Белошапка, — ребята хорошие».

Появилась учетчица Светлана. В спортивных брюках, с линейкой и блокнотом порхает она между глыб негабаритов. Фигурка гибкая, тонкая. Посмотришь — словно бабочка перелетает с цветка на цветок. Если, конечно, представить глыбы серого гранита пестрыми цветами.

Вот она закончила промеры и идет к родничку, к ребятам. Еще издали поднимает руку и кричит:

— Поздравляю! Сто двенадцать процентов!

— Небось Лисяку процентов пять перебросила.

— Честно, мальчики. Честно! — говорит Светлана. И на лице ее улыбаются веснушки.

— Остап, здравствуйте! У вас — двадцать шесть, перевыполнение на четыре метра!

— Ему другую норму нужно установить. Повышенную!

Ребята поднялись, нестройно двинулись вверх. Светлана пошла рядом с Остапом.

— Что вы сегодня вечером делаете? — спросила вдруг она, смешно сморщив нос.

— Не знаю.