Грешники
Шрифт:
— Вика, б***! Открой дверь, иначе я её сейчас выбью нахрен!
Вот ублюдок конченый.
— Не открывай, поняла? Я сейчас приеду, — разворачиваюсь и иду наперекор толпе в обратную сторону.
Часть 8
— Вик, это я. Открывай.
— Ты один?
— Конечно!
Скрипит замок, а потом дверь осторожно приоткрывается: высунув голову на тёмную лестничную клетку и убедившись, что я не вступил в сговор с её отелло, она, наконец, сторонится,
— Где он?
— Не знаю, внизу никого нет, — бросаю сумку на пол и, цепляясь пальцами за её подбородок, приподнимаю лицо.
Так и есть, ударил. След от пятерни алеет до сих пор.
Выродок. И сразу злость берёт. И негодование. И непонимание.
— Как так-то, Вик? Почему ты это терпишь? Ты же вроде бы вон какая — палец в рот не клади, а позволяешь такое! Послала бы его к хренам собачьим, ты же умеешь.
— Думаешь, я позволяю? Он не спрашивает, — пытается увернуться, но я снова поворачиваю её лицо на себя.
— Ты на него заявляла?
— Издеваешься? Чтобы он меня потом живьём закопал? — губы кривятся в горькой усмешке. — Он никого не боится, отбитый на всю голову. Плевать ему на всех. То есть вообще на всех! На меня, на полицию, на тебя. Он больной, понимаешь? И у него в ментовке дядька там какой-то, в общем… я в заднице, дядь Саш.
Несколько секунд она держится, только подбородок дрожит, а потом утыкается лбом в мою грудь и плачет.
Горько, громко… и так щемяще-искренне.
Аккуратно обнимаю её за плечи, позволяя как следует выплеснуть эмоции. Глажу по волосам, спине. Никакого сексуального подтекста, просто успокоить, но почему-то мысленно автоматически начинаю чувствовать себя неуютно. Как будто урвал момент.
— А если без заявлений, просто послать?
— Как будто я не пыталась! Столько раз — не пересчитать. Так ведь он не уходит и мне не даёт уйти: поджидает, умоляет, угрожает. То типа сам в окно выйдет, если я его кину, то меня выбросит. Я боюсь его! — поднимает на меня зарёванные глаза. — Я жить хочу, ведь он действительно неадекват.
— Ну кто тебе сказал, что он что-то сделает? Такие как он только громко лают, цапают за пятки исподтишка, но серьёзно никогда не кусают. Кишка тонка. Готов поспорить, что ни в одной крупной потасовке он замечен никогда не был, так, одни понты.
— Не был… Но он точно сильный!
— Конечно сильный, по сравнению с девчонкой — ещё бы. Но прости, ты тоже хороша, если ты с ним так же разговариваешь, как со мной, то откровенно же нарывешься, — вздохнув, притягиваю её к себе ближе. — Дурочка ты ещё.
— Сам дурак, — шмыгает носом, а руки за моей спиной не расцепляет. — Зачем вернулся? Поезд же уехал твой.
— Чёрт с ним. Завтра новый билет куплю.
— Ну, как знаешь.
И стоим, как два сиамских близнеца. Она тоненькая такая и не смотря на боевой характер — очень хрупкая. Мне нравится её обнимать и в какой-то момент понимаю, что куда-то не туда начинает смещаться вектор мыслей.
Так, стоп. Пора прекращать.
— Дай я хоть куртку сниму, что
Пока мою руки, слышу, как она звенит посудой на кухне и от чего-то на душе становится как-то… не знаю, как охарактеризовать это чувство. Как будто всё, что сейчас происходит — единственно правильный исход. Я в нужном месте и в нужное время. А может, виной всему синдром супермена, когда кажется, что земной шар на грани разрушения и только ты один способен сотворить мир во всём мире.
Позже сидим, пьём чай, чинно расположившись друг напротив друга. За стенкой у соседей доносятся звуки включенного телевизора. Тикают часы. След на её щеке полностью исчез, что хорошо — смотреть на это было неприятно.
— А если он сегодня опять придёт? — удерживая кружку двумя руками, делает глоток.
— Так я для этого и здесь — жду, что он придёт.
Жарко. Смахиваю со лба испарину и стягиваю свитер, оставшись в одной футболке. Вика, отбросив такт, следит за каждым моим движением.
— А если не придёт?
— А если не придёт, сам к нему в гости схожу. Где он живёт?
— Да щас, ага! Так я тебе и сказала. Размечтался. Чтобы вы там друг друга переубивали? Нет, спасибо.
Вернулась борзая Вика. И меня это очень радует.
— Не собираюсь я его убивать. Так, поговорить по-мужски.
— Видела я твои "разговоры". Спасибо, что впрягся, что вернулся, но не надо лезть в это всё. Я сама как-нибудь. Я привыкла.
— И долго ты вот так с ним "сама"?
— Уже полтора года. Но он не сразу начал руки распускать — я бы с таким, какой он сейчас, в жизни бы не спуталась. Первое время он нормальным был, любил меня сильно — всё для меня, а потом… — опускает глаза. Смущается. Вика — и смущается, картина маслом.
— А потом вы переспали и он изменился? — заканчиваю фразу за неё.
Кивает.
Сценарий до боли знакомый. Каждая женщина рассказывая о жизни с тираном начинает со слов: каким он был прекрасным, а потом…
В любом мужчине заложен инстинкт охотника: обаять, заполучить, приручить. Только некоторые не могут вовремя остановиться и совершенно не видят берегов — владеть телом женщины им уже мало, они хотят отобрать у неё всё, включая право голоса. Они начинают распускать руки, запрещать совершать обыденные вещи, такие как встречаться с подругами, ездить одной по магазинам. А уж если узнают, что она с кем-то общается за его спиной…
Вике попался такой вот махровый тиран и, как ни странно — с её-то волевым характером — но она идеальная "жертва": живёт одна, отношения с матерью так себе — посоветоваться не с кем, отчаянная, стало быть будет бодаться до последнего, а "стучать" в ментовку не побежит.
Смотрю на неё: под глазами размазанные подтёки туши, на меня до сих пор не смотрит — наверное, подобные откровения в её планы не входили, смущается. Представляю, как ей было сложно переступить через себя и убрать колючки, показать, что она как и все девочки нуждается в защите.