Грешный

Физерстоун Шарлотта

Мэтью постарался сохранить непроницаемое выражение лица, хотя вопрос Джейн застал его врасплох. Уоллингфорд не ожидал от нее ничего подобного!

— А если бы я и в самом деле продавался, вы бы купили меня? Ведь правда, мисс Рэнкин? — нарочито небрежно спросил граф. Уоллингфорд старался притвориться, будто ему наскучил разговор, и ответ гостьи для него совсем не важен, хотя именно ее признания он ждал так, словно от этого зависела вся его жизнь. Черт, Мэтью даже затаил дыхание на полминуты, в напряжении ожидая, что же ответит ему Джейн.

— Нет, я бы вас не купила.

Уоллингфорд

с шумом выдохнул. Ответ гостьи его не удивил. Мисс Джейн Рэнкин никогда и ни за что не стала бы платить — по крайней мере, человеку его репутации. Мэтью был абсолютно уверен в том, что та Джейн, его возлюбленная, предпочла бы быть с ним просто так, не платя за это. Но чего хотела медсестра Джейн?

— Я не купила бы вас, милорд, потому что, проще говоря, хотела бы всего вас. А вы никогда не сможете дать мне это.

— Всего меня?

— Именно в этом и заключается вся суть, когда вы покупаете чье–то тело, ведь так? Вы хотите получить все права на этого человека. Когда один готов торговаться за душу другого, он вряд ли довольствуется полумерами.

— Я не понимаю вас, мисс Рэнкин. Если человек позволяет себе продаваться, он должен отдать покупателю все, что он или она пожелает.

— Я предполагала, что вы будете думать именно так. В конце концов, вы — мужчина. Тем не менее, милорд, вы и другие представители сильного пола серьезно ошибаетесь, когда полагаете, что можете купить женщину целиком и полностью. Покупая женщину, вы ждете, что она отдаст вам всю себя, — но этого не будет. Тело, наслаждение — все это поверхностные вещи. Приобретя тело, вы не купите в придачу душу. В конечном счете, вы удовлетворите свои физические желания, но не познаете истинной близости. Вы не узнаете настоящую женщину, живущую в теле, которым вы пользуетесь.

Собственное тело Мэтью охватил жар, когда он понял, насколько жаждет обладать Джейн. Не просто телом, но всей этой женщиной, каждой ее маленькой частичкой, которая делает ее уникальной, собой — Джейн.

— Вы дарили мне всю себя, Джейн! Я уверен в этом. Мисс Рэнкин энергично тряхнула головой, отрицая то, что было для графа столь очевидным. Джейн, которую он обнимал тогда в карете, отдавалась ему вся, целиком.

— Такова людская природа, человеку свойственно скрывать частичку своей души от другого, — объяснила она. — Но если этот другой окажется достоин доверия, однажды эта частичка предстанет перед ним во всей красе. А тому, кто не заслуживает искренней, настоящей близости, остается лишь покупать тело и плотское наслаждение. Ни за какие деньги нельзя купить человеческую душу.

— Любопытно, а если бы вы получили на меня все права, вы бы выведали мои секреты, Джейн?

— Я на сто процентов уверена в том, что, если бы я купила вас, милорд, вы бы дали мне только то, что пожелали дать, и ничего больше. Полагаю, вы бы доставили мне удовольствие с помощью своего хваленого мастерства в будуаре, оставив все, что касается вашей души, за дверью. Это ведь был бы чисто физический акт, не так ли? Ничего личного, ничего по–настоящему искреннего. Только механика. Никакой эмоциональной близости.

Если бы собеседница была любой другой женщиной, Уоллингфорд

согласился бы с ее словами. Но это была Джейн, та, что вызвала в душе графа желание отдать ей гораздо больше, чем всем своим пассиям, вместе взятым. Мэтью готов был отдать всего себя Джейн, его застенчивой, тихой, маленькой медсестре.

— Осмелюсь сказать, милорд: вы не сможете получить все, что хотите, просто потому, что у вас есть хрустящие купюры. И если кто–то продался, это еще не означает, что он готов отдать покупателю абсолюты все. Мы сами, то, что нам нужно — этот неуловимый взгляд в самые глубины души, — этого никогда не купишь. Это можно только отдать, по доброй воле.

«Я дал бы вам все, что бы вы ни попросили!» — мелькнула в голове Мэтью импульсивная мысль, но он вовремя прикусил язык и снова придал лицу непроницаемое выражение.

— И вы не собираетесь открывать свою душу мне, Джейн, — это вы пытаетесь мне сказать? Вы боитесь сделать это сейчас, потому что однажды я уже туда заглянул? Вы всерьез опасаетесь, что я смогу разузнать все ваши маленькие секреты, все ваши желания — и использовать их против вас? Именно поэтому я столь нежеланен для вас?

— Совсем нет, — прошептала она, делая шаг назад.

— Тогда почему, Джейн, почему вы так боитесь? Вы хотите отдать частичку себя мне, но не хотите признавать это, не так ли? Вы боитесь. Вы не знаете, что делать с тем желанием, которое я пробуждаю в вас.

— Что вы за человек? — с вызовом бросила она. — Мэтью, которого я сначала встретила, или Уоллингфорд?

— Какое это имеет значение?

— Потому что мне нравился Мэтью, ему я бы отдала все, что он бы ни попросил. Уоллингфорда я презираю. Ему я бы никогда не дала ничего ценного, и менее всего — свою душу. Какой же… который из этих людей — вы?

Повисло молчание — такое напряженное, что казалось, можно было увидеть электрические разряды, летавшие между ними. Так они и стояли, глядя друг на друга, пытаясь скрыть свои страхи и правду, которая могла стать очевидной в любой момент.

— Какова же ваша цена? Сколько нужно заплатить, чтобы хоть мельком заглянуть в вашу душу? — выпалил Мэтью, хватая Джейн за руку и притягивая ее к себе. — Только скажите. Я заплачу.

— Я не продаюсь, милорд.

— А та Джейн, медсестра? — Граф заглянул ей в лицо, пытаясь прочитать ответ. Эх, многое бы он отдал, только бы не выглядеть таким глупцом! Но, видит бог, в этот момент Уоллингфорд не мог справиться с собой, не мог контролировать то, что срывалось с его уст. — Джейн, медсестра, всеми силами стремилась к плотским удовольствиям. Так скажите мне, сколько стоит она?

— Значит, вы хотите ту Джейн? — В голосе гостьи послышалась грусть, и это не укрылось от графа. Ее подавленный тон эхом отозвался в душе Мэтью, и он почувствовал, что окончательно запутался, сбился с толку. — Это и есть женщина вашей мечты, облик которой вы нарисовали в своем сознании? Именно ту Джейн вы и вожделеете?

— Я не знаю.

Мисс Рэнкин кивнула, принимая его честность:

— Моя цена показалась бы вам непомерно высокой — вы никогда не смогли бы заплатить ее.

— Скажите же, какова она!