Группа крови
Шрифт:
Кузнец отмахнулся. Он уже ничего не видел и не слышал, с головой уйдя в обдумывание поставленной задачи. Глаза у него затуманились, черная от въевшейся железной пыли и машинного масла рука привычно полезла в густые волосы на затылке, а торчавшая в зубах потухшая «беломорина» начала рывками передвигаться из одного угла рта в другой и обратно.
Гаркун развернул еще одну ириску, бросил фантик под ноги и с интересом уставился на Кузнеца.
Убедившись в том, что мыслительный процесс Шубина развивается в нужном направлении, он сунул ириску за щеку и кивнул стоявшему рядом Мышляеву, подтверждая, что дело в шляпе.
Спустя две недели после описанных событий состоялся первый пробный
Вообще, настроение в бункере в тот вечер царило приподнятое. Мышляев сиял, как начищенный медный пятак, и расточал комплименты Кузнецу. Гаркун, прихрамывая и потирая сухие ладони, непрерывно мотался из угла в угол, излучая какое-то нездоровое возбуждение. Его уродливая тень металась за ним следом, перепрыгивая со стены на стену, как гигантская летучая мышь. Интеллигент Заболотный, время от времени поблескивая железными зубами и стальной оправой очков, с размеренностью промышленного автомата хлопал рюмку за рюмкой, пока бдительный Гаркун не отставил бутылку на другой конец стола. Лишь Кузнец не принимал участия в общем веселье: во-первых, он не понимал, что такого особенного случилось, а во-вторых, как всегда по окончании работы, испытывал неприятное ощущение какой-то опустошенности и неприкаянности, не зная, куда себя деть и к чему приложить руки, которые бесполезно болтались вдоль тела, как два вырванных из земли корня.
Помимо всего прочего, Кузнец был недоволен результатами своей работы. Машинка работала как положено, но Мышляев и Гаркун не дали ему довести дело до конца, буквально вырвав аппарат у него из рук в тот момент, когда он только начал работать над корпусом и панелью управления. Гаркун заявил, что корпус тут нужен, как зайцу панталоны, а более тактичный Мышляев добавил, что это лишние хлопоты: на месте, в Соединенных Штатах, заказчик без труда раздобудет для машины любой корпус по своему вкусу. Кузнец вынужден был согласиться: имевшиеся в его распоряжении материалы – ламинированная древесностружечная плита, скверный, еще советского производства, крошащийся пластик, шурупы-саморезы и носившие на себе следы долгого употребления древние тумблеры и контрольные лампочки – вряд ли могли служить источником эстетического наслаждения. Однако не доведенная до конца работа резала глаз, и он старался пореже смотреть на верстак, где стояло его детище.
Он хватанул с горя полный стакан водки, и его с непривычки развезло. Как в тумане, он наблюдал за тем, как Гаркун сбегал в каморку, где для него была оборудована гравировальная мастерская, и вернулся оттуда, торжественно неся перед собой блестящую медную пластину матрицы. С шутками и прибаутками он установил матрицу на место и самым бесцеремонным образом погнал захмелевшего Заболотного за красками и бумагой.
Здесь у них произошел забавный конфуз. Оказалось, что за повседневными хлопотами все как-то забыли о том, что для открыток нужна специальная, очень плотная бумага, фактически тонкий картон.
Разошедшийся Гаркун заявил, что из-за такой чепухи не намерен откладывать торжественное событие, и предложил вместо картона засунуть в машину кусок «экспериментальной» бумаги, сваренной Заболотным. Предложение было принято единогласно при одном воздержавшемся: Кузнецу было наплевать на эксперимент. Он и без всяких экспериментов знал, что машина будет работать.
Лист
Когда очередь рассматривать и восхищаться дошла до Кузнеца, он лишь пожал плечами: открытка получилась какая-то тусклая, серо-зеленая с черным.
На открытке в овальной виньетке была изображена женская головка в профиль. Штриховка фона и некоторые детали узора и впрямь получились слегка рельефными на ощупь, а сделанная крупными печатными буквами надпись: «Поздравляю!» на свету переливалась зеленоватым металлическим блеском.
– Скучновато как-то, – сказал Кузнец, возвращая открытку Гаркуну. – Однотонно.
– Накладочка вышла, – хихикая и потирая руки, откликнулся Гаркун. – Заскочил в магазин перед самым закрытием, а там, блин, всего две краски – черная и зеленая. Черт знает что, честное слово! Десять лет строим капитализм, а в магазинах, как при Горбачеве, – чего ни хватишься, ничего нет.
Но это поправимо. Зато посмотри, отец, какая графика! Какой рельеф, а?!
– На доллар похоже, – сказал Кузнец, вызвав у окружающих приступ необъяснимого веселья. – Из-за цвета, наверное.
– Наверное, – отсмеявшись, согласился Гаркун. – Наверняка из-за цвета. Да и я, возможно, чуточку подкачал. Все-таки всю жизнь матрицы для денег гравировал. Рука стала, как ямщицкая лошадь: чуть задумался, отвлекся, а она пошла себе по накатанной дорожке…
– Ничего, – подал голос Мышляев. – Завтра приобретем хорошие краски, и сходство нашей открытки с купюрой перестанет бросаться в глаза.
– Наверное, – повторил Кузнец и сосредоточился на выковыривании «беломорины» из криво надорванной пачки.
Интеллигент Заболотный, воспользовавшись удобным случаем, перегнулся через стол, дотянулся до бутылки и хлопнул еще одну рюмку водки прежде, чем ему успели помешать.
Кузнец закурил и двинулся к отвесному железному трапу, который вел наверх. Ему было муторно от выпитой водки. Вдобавок его продолжала грызть какая-то смутная тоска. Все-таки все это было не то: все эти настольные полиграфические машины, открытки, матрицы и вонючие чаны, в которых сутками, булькая, вываривалось старое тряпье. Душа просила чего-то большого и светлого – такого, чтобы человечество ахнуло от восторга и хором, от всего сердца сказало Кузнецу «спасибо».
Он с некоторым трудом вскарабкался по трапу и, не включая света, пошел к выходу. Раньше ворота ангара-мастерской всегда стояли приоткрытыми, так что он мог найти дорогу наружу даже в кромешной темноте, ориентируясь по более светлому прямоугольнику ночного неба в проеме дверей. С тех пор, как объявился Мышляев со своим правительственным заказом, ворота стояли наглухо запертыми, и Кузнец чуть не сломал ногу, споткнувшись в потемках о какое-то угловатое железо.
Кузнец засветил спичку и нашарил на полке справа от себя железнодорожный аккумуляторный фонарь. Светя себе под ноги, он продолжил путь по широкому проходу между высокими стенами стеллажей. В полумраке блеснул гладкий бок вертолетной кабины. Проходя мимо, Кузнец провел ладонью по холодному пластику и с грустью подумал, что завершить эту работу ему, по всей видимости, удастся не скоро: Мышляев и его компания, судя по всему, обосновались у него всерьез и надолго. Кузнец вдруг понял, откуда взялась глодавшая его весь вечер тоска: он соскучился по одиночеству, которого у него раньше было в избытке и которого теперь катастрофически не хватало. Не то чтобы Гаркун или Заболотный мешали ему, скорее наоборот. Заболотный сидел в своей каморке за вечно запертой на засов железной дверью, а Гаркун – в своей. Они встречались не чаще двух-трех раз в день, но все же это было не то.