Грязь
Шрифт:
Вот это было дельце.
Скверное дельце.
Почему-то я в последние пару месяцев влипаю во всяческие истории.
Носкези возражал, что это дело полиции, правоохранительных органов. И был ведь прав. Ферри сказал только:
«Да ну, не хнычьте. Вы это Микелоцци объяснять будете?»
Корпус С стоял темный, одинокий и кривой в глубине за площадкой, где дети катались на велосипедах и играли.
Синьора Дельфина показала дорогу.
Лестницы в доме были крутые, кривые
По мере того как мы приближались и потом поднимались по лестнице, воздух становился зловонным, сладким и тошнотворным, от него дух захватывало и голова кружилась.
Носкези было плохо, он повторял, как пластинка, которую заело:
«Ну и вонища, ну и вонища».
Ферри молчал.
Когда оказались на четвертом этаже, думали, сдохнем. Консьержка, затыкая рог рукой, указала на дверь. Ничего особенного, самая обыкновенная дверь в квартиру самого обыкновенного дома.
Мы позвонили.
Ничего.
Постучали.
Ничего.
Позвали ее:
«Графиня Серпьери! Графиня Серпьери, откройте! Откройте, пожалуйста…»
Ничего.
«Выломаем эту дверь. Носкези, дай мне лом», — сказал я, отдуваясь.
Не похоже, чтобы эта поганая дверь собиралась открываться. Стояла, как скала. Мы все втроем налегли, и постепенно замок отошел. Последнее усилие — и он с грохотом сдался.
Зловонная удушающая волна хлынула нам в лицо.
Запах разложения, тухлого мяса.
Носкези согнулся и выблевал на лестницу капуччино, суфле и сэндвич из «Римской жемчужины».
«Наденьте маски», — сказал Ферри.
Мы их тут же натянули. Махнули консьержке, чтобы отошла. Вошли по очереди, я и Ферри впереди, с баллонами за плечами, Носкези сзади, с огнеметом.
Перед нами был коридор, длинный, темный, с высоким потолком.
Газеты, которые графиня собирала бог знает сколько времени, были сложены друг на друга, в стопки, до самого потолка, все пожелтевшие, драные, пыльные.
Кучи. Груды. Кипы. Горы газет.
Посреди них старуха оставила узкий проход, чтобы пробираться. Узкий петляющий проход между стопок. У меня тут же случился страшный приступ клаустрофобии: если все эти стопки повалятся, мы тут и останемся.
Так мы и пробирались, друг за другом, в полумраке, стараясь не дышать. Проникли в большую комнату, которая в лучшие времена, вероятно, была гостиной.
Теперь там был склад.
Отбросы, куски мусора, естественные отходы сплошь покрывали грязный скользкий пол. Стены были вымазаны жиром или чем-то похожим. Обрывки газет, и на них — гнилые кости, протухшие объедки, испортившиеся остатки еды, приготовленной сто лет назад.
И везде спокойненько ползали жирные тараканы.
«Я все это спалю! Нужно все сжечь!» —
«Успокойся, Носкези. Если ты тут огонь разожжешь, то все. Устроишь костерчик — из Париоли видно будет», — сказал Ферри.
«Неплохая квартирка. Славная хата. Где графиня? Пошли поздороваемся», — решил я. Где же померла эта свинья?
Кто может жить в таком аду, в этом кишечнике трупа, набитом дерьмом?
Мы прошли через гостиную и попали в другую комнату.
Вот там мне стало по-настоящему худо. Там мой желудок скрутило, он сжался и стал болезненно сокращаться. Там я почувствовал, что мой завтрак решительно поднимается по пищеводу.
На полу и на огромной люстре валялись и были подвешены трупы, склизкие тела, гниющие останки кошек. Добрая сотня разлагающихся кошек с содранной шкурой. С тех, которые висели, на пол тихо капало что-то жирное и бесцветное.
«Пошли, Колуцца. Бросим это!»
Ферри меня вывел из отупения. Странное ощущение было от этой комнаты.
Полумрак, страшная жара, солнце, проникавшее, как лучи прожектора, через задернутые занавески в этот кошачий апокалипсис, и вонь, сильная, несмотря на маску, наполняли меня, что странно, необыкновенным покоем.
Нездоровым покоем.
Эта неестественная тишина меня очаровывала.
«Да, пошли отсюда», — сказал я, приходя в себя.
«Ну же. Черт побери. Чего вам еще надо? Сваливаем. Убираемся из этого ада!» — орал Носкези, он был весь — комок нервов.
Но я хотел посмотреть, как померла эта бедолага. Хотел увидеть объеденный тараканами труп несчастной. Мало мне было того, что я видел.
Болезненное желание, грязное, такое, которое иногда заставляет меня идти дальше, упорствовать, хоть все внутри и требует остановиться, прекратить. Ну, в этот раз любопытство меня так и подмывало, нашептывало мне, чтобы я искал старушку. И кажется, в тот момент Ферри чувствовал то же самое.
«Где графиня? — спросил я. — Я хочу знать, где она».
«Колуцца, иди в зад. Чего ты как всегда. Вали отсюда, чего мы ждем?»
Носкези тянул меня за руку и всхлипывал.
«Пошли поищем ее?»
«Да, пошли поищем».
Мы пробрались через море дохлых котов и вошли в кухню. То же самое.
Эта ненормальная натянула веревки через всю кухню и развесила на них, словно тряпки, посиневшие останки, коричневые кишки, кровавые внутренности бедных животных. Бойня. Она развешивала это своего рода белье в определенном порядке. Кафель на стенах был вымазан засохшей кровью.
Унитаза в туалете больше не было. Просто черная дыра, из которой торчали кошачьи кости. Ванна была наполнена жидкой коричневой массой.