Гвоздь в башке
Шрифт:
Уже и не помню, как я очутился в замусоренном подъезде, потолок которого был утыкан черными скелетиками сгоревших спичек, а стены испещряли матерные слова, исполненные явно детской рукой.
Добавив ко всему этому неистребимое зловоние мочи, латаные-перелатаные двери и почтовые ящики, в прошлом неоднократно служившие местом аутодафе для писем и газет, можно было прийти к выводу, что здесь проживают сплошь философы-киники, предпочитающие вопиющую бедность сомнительным благам богатства.
Снаружи стояла ночь, слякотная
Эта недобрая осенняя ночь так соответствовала состоянию моей души, что я нырнул в нее чуть ли не с благоговением, как жаба в родное болото, как больной зверь в глухую берлогу. Ноги сами выбирали путь, надо было только не мешать им. Куда я шел – не знаю. Но только не домой, потому что впереди расстилался мрак, не дающий никаких надежд на существование человеческого жилья. В таком мраке могли обитать разве что волки Да еще, по слухам, упыри.
Внезапно я остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду. Впереди маячило огромное голое дерево. Кто-то таился в его тени, явно поджидая меня. Рука машинально тронула кобуру, но тут же отдернулась.
«Не спится?» – спросил человек, силуэт которого был почти неразличим во мраке.
«Как видишь», – ответил я, чувствуя стеснение в груди и дрожь в коленках.
«Порядок проверяешь?» – продолжал человек, которого, могу поклясться, я уже встречал прежде, и не во сне, а наяву.
«И его тоже».
«К моим не заходил?»
Надо было ответить «нет», но я успел судорожно сглотнуть это слово, уже готовое сорваться с языка, и ответил, как топором отрубил: «Заходил».
«Вот, значит, как», – с расстановкой произнес человек и стал чиркать спичкой о коробок.
«Сырые, – сказал я, – возьми мою зажигалку».
Рука, вновь задев кобуру, потянулась к карману галифе.
«Ничего, обойдусь. – Спички в его руках ломались одна за другой. – Мы уж как-нибудь сами».
«Что будем делать?» – выдавил я из себя.
«Не знаю, – ответил он. – Не знаю».
«Прости меня, если сможешь».
«Бог простит. А я не могу».
Отбросив коробок, он пошел прочь усталой и шаткой походкой много дней подряд отступающего солдата.
Я остался столбом торчать на прежнем месте. Вихрь мыслей метался в голове, причем мыслей таких, которые никогда не могли принадлежать мне.
Окружающий мир неумолимо стягивался, давя на сердце и душу, пока из черной бесконечности не превратился в черный тупик, имевший один-единственный выход. Внутренне я был давно готов к этому. «Умереть, умереть, умереть, – билось в сознании. – Уйти, уйти, уйти».
Отстегнув клапан кобуры, я потянул
Патрон, как обычно, был в стволе, оставалось только снять предохранитель. Приставляя дуло к виску, я невольно направил его туда, где в глубине мозга должен был сидеть проклятый гвоздь. Клин клином вышибают.
«Не надо!» – завопил кто-то внутри меня.
«Умереть, умереть, умереть», – ответил я.
Вспышка. Удар. Вкус крови. Запах сгоревшего пороха. Смерть.
Меня завертело, как листок в бурю. Ночь разлетелась на мириады осколков, а потом съежилась до размеров печной трубы, оба конца которой уходили в бесконечность. Бездна была вверху, бездна была внизу, и мне надо было выбирать какую-либо из них.
Не знаю почему, но я рванулся вверх (наверное, гимн «Все выше, и выше, и выше…» засел в генах). Меня понесло, понесло, понесло, понесло куда-то и вышвырнуло на больничную койку, обжитую и знакомую, как вурдалаку – его гроб, мумии – саркофаг, а грешнику – адский котел.
Электрический свет, бивший прямо в глаза, ослепил меня, а дружный радостный вскрик едва не оглушил.
– Жив, – произнес Михаил Давыдович с облегчением. – Ну слава те, господи!
– Рассказать кому, не поверят! – медсестра Нюра по молодости лет еще способна была чему-то удивляться.
– То-то и оно, – с сомнением произнес реаниматолог Стась. – Случай беспрецедентный. Даже и не знаю, стоит ли его фиксировать.
– Фиксируй, фиксируй, – распорядился Михаил Давыдович.
– Я-то зафиксирую. Только потом от всяких комиссий отбоя не будет… Ох, грехи наши тяжкие!
– Олег, как ты себя чувствуешь? – Михаил Давыдович склонился надо мной.
– Нормально.
– Что с тобой было?
– Ничего.
– Как ничего, если у тебя почти час полностью отсутствовала активность головного мозга? Понимаешь, полностью! Вот энцефалограмма, – он взмахнул длинной бумажной, так и норовившей свиться в спираль. – Альфа-ритма нет. Бета-ритма нет. Тета-ритма нет. Даже дельта-ритма нет. У покойника, пока он еще не остыл, энцефалограмма лучше бывает.
– Вам виднее. Вы университеты кончали, – рассеянно произнес я. – А тот погиб?
– Кто? – вопрос мой, похоже, слегка ошарашил Михаила Давыдовича.
– Ну тот… с пистолетом. Военный или милиционер.
– Тебе привиделось что-то?
– Нет, не привиделось, – уперся я. – Он жить хотел. А я его заставил. Умереть, умереть, умереть…
– Ты заставил его умереть? – догадался Михаил Давыдович.
– Ага.
– За что?
– За дело.
– За какое?
– Кабы я знал! Но он-то свою вину чуял. Поэтому сначала и не сопротивлялся. Только под конец опомнился. Но поздно было. Пуля в виске. Умереть, умереть, умереть…