Гвоздь в башке
Шрифт:
– И что эти сведения вам дали?
– Мне – ничего. А вам?
– Пока тоже ничего… Значит, та женщина в постели была моей матерью? – меня слегка передернуло.
– Скорее всего.
– А под деревом стоял отец… Вот почему мне показалось, что я знаю этого человека.
– Таким вы его знать не могли, – мягко возразил Котяра. – В ту пору ему не было и тридцати.
– Если верить фотографиям, он и к пятидесяти не очень изменился… Да, случай заковыристый. И как же моя болезнь называется в медицинской практике?
– В том-то и дело, что никак. Прежде ничего
– Даже и не знаю, стоит ли вас в это посвящать. – Уж если у меня появилась возможность поводить Котяру за нос, нельзя было ею не воспользоваться. – Сны, как я понимаю, имеют непосредственное отношение к личной жизни человека. А личная жизнь любого гражданина по закону неприкосновенна.
– Я врач, не забывайте об этом, – нахмурился Котяра.
– Мой врач Михаил Давыдович. И лечат меня, кстати, от травмы головного мозга, а не от психоза.
– Ну зачем же вы так, – Котяра заерзал на стуле. – Михаил Давыдович сделал для вас все, что мог. Более того, все, на что способна современная нейрохирургия. А я могу сделать для вас гораздо больше. Здесь вы рядовой пациент. И блага, предусмотренные для вас, – стандартные, рядовые. Питание, содержание, медикаменты, количество койко-дней – все строго по норме. Как в армии для солдата. А в моей клинике вы будете пациентом уникальным. И, соответственно, блага вам будут предоставлены тоже уникальные.
– Как в армии для любимчика генерала, – подсказал я.
– А хотя бы!
Видимо, на моем лице отразились некие негативные эмоции, потому что Котяра уже несколько иным тоном добавил:
– Учтите, что в случае крайней необходимости я могу забрать вас и помимо вашего согласия. Пациенты с травмами черепа – контингент особый. Им от нейрохирургии до психдиспансера один шаг. Тем более что ваша родня, как мне стало известно, возражать не будет.
Тут Котяра попал в самую точку. Последний бомж, способный самостоятельно переставлять ноги, имеет больше гражданских прав, чем я. Кто заступится за паралитика с дырявой башкой, от которого родной брат отказался. Да Котяра с его связями может вообще оформить меня как труп, предназначенный для прозекторской. Нет, придется идти на попятную.
– Мне надо обдумать ваше предложение, – произнес я тоном привередливой невесты. – Но про сегодняшний сон, так и быть, расскажу. Хотя и сном-то это назвать нельзя. Так, блажь какая-то…
– Подробнее, пожалуйста.
– А подробности жуткие. Привиделось мне, что я превратился в женщину. Буквально за считанные минуты я подвергся… вернее, я подверглась изнасилованию, была избита, зарезала своего обидчика ржавым серпом, хотела с горя наложить на себя руки, но в конце концов при виде собственного дитяти вновь обрела душевный покой.
– Все?
– В основном все.
– Какие-нибудь привязки во времени и пространстве имеются? – оставив пустопорожнюю лирику, Котяра заговорил быстро и по-деловому сухо.
– Привязки? А, понял… Случилось это ранней
– Говорите, сорок четвертый или сорок пятый, – задумался Котяра. – Скорее всего сорок четвертый. В сорок пятом наши уже в Польше и Венгрии были… Лесной хутор. Явно не Украина. Скорее всего Белоруссия или северо-запад России. Надо будет как-то уточнить.
– Уточняйте, – милостиво разрешил я. – Неужто опять рассчитываете на моих родственников выйти?
– Там видно будет… Сейчас меня больше всего интересует другое. – Котяра уставился на меня своими водянисто-голубыми глазками, которые супротив массивных желтоватых век были почти то же самое, что Суэцкий канал супротив Синайской пустыни. – У вас в каждом сне ясно прослеживаются две навязчивые идеи. Одна, связанная с половой сферой, причем в самых откровенных ее проявлениях, другая – с идеей самоубийства. Как вы это можете объяснить?
– Относительно половой сферы объяснить ничего не могу. Возможно, это просто совпадение. А что касается идеи самоубийства, каюсь, виноват. В последние дни только тем и занимался, что вдалбливал эту идею самому себе, дабы она до каждой клеточки тела дошла. Заявляю откровенно – в таком виде я жить не собираюсь.
– А придется! – он опять нахмурился. – Про самоубийство прошу забыть. Причем прошу в самой категорической форме. Иначе к вам придется применить весьма действенное медикаментозное лечение. Штука эта, заранее предупреждаю, не весьма приятная… Нет, надо вас отсюда поскорее забирать!
– Но учтите, никаких опытов над собой я ставить не позволю, – предупредил я.
– Да вы их сами над собой ставите! – Котяра воздел руки к потолку. – Ваши сны не что иное, как продукт этих самых непродуманных опытов. В гроб хотите себя раньше срока загнать? А мы все поставим на строго научную основу. Исключим всякую вероятность риска. Если эти сновидения будут опасны для вас – избавимся от них. Если нет – углубим и расширим, как выражался наш последний генсек. А пока берегите себя. Все решится в течение ближайших суток.
И он удалился так поспешно, что я не успел и слова вставить.
Наутро стало окончательно ясно, что в моей жизни намечаются большие перемены. Капельницу убрали, многострадальную руку освободили, под голову подложили еще пару подушек (странная закономерность – почти любая медсестра или нянечка со стажем толще своей ровесницы, занятой в другой сфере человеческой деятельности, а наши матрасы и подушки, соответственно, тоньше обычных).
Нюра, которой до окончания дежурства оставалось всего ничего, сама напоила меня крепким бульоном. Со мной она принципиально не разговаривала и, только уходя, обронила: