Хаидэ
Шрифт:
Протянул руку, но Нартуз, отбрасывая ее, встал сам и, покачиваясь, уставился на соперника.
— Утром — умрешь, — прошипел невнятно.
Абит молча смотрел поверх тяжелого плеча на дальний выход из пещеры, затянутый шкурами. Не ответив, пошел к стене, сел, подтягивая колени и, положив подбородок, прикрыл синие глаза.
Нартуз повернулся и ушел к столу, тяжело сел, отшвыривая ногой остатки стакана, сгреб альчики, рассыпанные по столу. Тойры ждали, прислушиваясь. Когда занавесь отошла в сторону, сгрудились
— Что ваш гость? — цепкие глаза Охотника ползали по сердитому лицу Нартуза, — как ведет себя?
Тойр тяжело встретил взгляд, поднял руку, вытирая со щеки подсыхающую кровь. Ответил уверенно:
— Сидит пнем. Будто сдох еще зимой.
— Забрать его для наказания? — жрец рассматривал стесанную скулу тойра.
— Это? Не-е-е! Это Харута, чтоб его. Не схотел лаять собакой, как выпали кости, я и говорю, ах ты говняная гниль…
— Хватит. С Харутой сам разберешься.
— Разберусь. Мой жрец, мой Охотник.
— Пня возьмете завтра на рыбалку. Пусть таскает большую сеть, что пропадать силе.
— Да мой жрец, мой Охотник. Я его поучу, будет мягкий как лесной мох.
— Хорошо.
Еще раз глянув на безучастное лицо Абита, жрец осмотрел тупые лица тойров, замерших в ожидании конца разговора, и усмехнувшись, вышел. Закачалась, ложась на место, тяжелая штора.
Тойры зашептались, оглядываясь на Абита и переводя взгляды на Нартуза.
— Ты чего про собаку снова! — заговорил обиженным голосом Харута, — то не мне собака выпала, а этому. Который сидит пнем. Пень который.
— Заткнись, — Нартуз сел к столу, подвинул к себе толстый кувшин с кислым вином.
— Значит так, если кто скажет жрецам, что этот пень болтает, убью. Кишки вырву собакам. Если спросят — сидит, молчит. Одно слово — пень. Ясно?
Тойры закивали.
— Ясно? — с угрозой обратился Нартуз отдельно к Харуте.
Тот, помедлив, кивнул тоже.
Отодвигая вино, Нартуз вытер рукой рот, разглядывая разводы крови и виноградного сока на коже. Усмехнулся.
— Ладно, гуляйте, быки. А я, пожалуй, пойду к девке. Бииви, твоя вторая женка сегодня с кем спит? Или — одна?
— Говорит одна, говорит, надоели вы мне все быки хотячие.
— Вот к ней и пойду. Или еще к какой печке. Эй, Пень!
Абит уставил на недавнего соперника синие глаза, улыбнулся удивленно и радостно. Кивнул.
— Чо машешь башкой? Пошли к девке. Поможешь. Подержишь за ногу!
Тойры заржали, выкрикивая советы.
Идя по извилистому коридору, что кое-где поднимался на пяток ступеней, ввинчиваясь в гору, Нартуз сказал вполголоса Абиту, идущему рядом:
— Подождет девка. Понял? Придем в укромище, выпьешь. Да расскажешь мне о
— Расскажу, смелый. Это знания отцов ваших дедов, что пришли от их дедов.
— Заткнись. Сказал же — в укромище скажешь. Ну, точно пень. Пень и есть.
Глава 33
Место Даориция было в самой середине временного амфитеатра. В обычные дни тут, вокруг большой арены, мощенной плоскими плитами местного белого камня — гладкого и чуть бархатного, по которому не скользили ноги даже на пролитой крови, лежали двумя полукругами семь рядов каменных уступов, невысоких, чтоб только сесть, не слишком задирая колени. И в трещинах между камней пробивалась трава и солнечные цветы-веночки. Но в дни больших ярмарок, что длились иногда месяц, а в сезон урожая и дольше, траву выпалывали, скамьи первых рядов накрывали вытертыми коврами, разбрасывая по ним подушки. У широкого выхода ставили деревянные ворота, забранные расписными кричащими шторами. А с другой стороны, куда входили гости, стояли в два ряда стражники, следя за порядком.
Когда на арене проходили схватки диких зверей, перед скамьями тянулся частокол, переплетенный гибкими прутьями, а вместо шторы ворота перекрывала тяжелая решетка, за которой виднелись вплотную поставленные клетки.
Усаживаясь, Даориций расправил полы шитого стеклярусом халата. Сегодня прямо перед собой на противоположной стороне амфитеатра он видел решетку. Дикие звери. И против них — еще один дикий зверь. Хлопнув в ладоши, он подозвал мальчика-раба и велел принести кувшин с холодным отваром из слив.
— И захвати изюму, плошку, — сказал вдогонку. Повернулся к своей спутнице, закутанной в темное покрывало.
— Любишь изюм? Он хорош для живота и кожи. Лица красавиц становятся чистыми и белыми…
И сам расхохотался в ответ на тихий смешок. Махнул морщинистой рукой, унизанной перстнями.
— Тоже думаешь, что Даориций — старый дурак, да?
— Ты мой спаситель, папа Даори. Значит, совсем не дурак.
— Да, да, — рассеянно ответил купец, следя, как рассаживаются знатные, а стражники сдерживают простолюдинов, что гомоня, нетерпеливо ждут своей очереди — занять верхние скамьи, да встать на деревянные платформы за ними.
Она говорит спаситель… Но знает, что когда-то он купил ее. Что же — так глупа и беспамятна? Или — добра и умна своей добротой?
За решеткой, невидимые в помноженном перекрестьи решеток, слышались гортанные крики, рычание и хриплые вопли. Вот тявкают шакалы, различал Даориций, томясь на плоских подушках в ожидании питья. А это — ржет дикая кобылица. Захлебываясь, хрипло кричит вепрь, разве ж назовешь этот страшный крик — хрюканьем. И еще рычит кто-то, видно большая кошка, может быть, лев, или барс, или гончий степной кот. Наверное, везли, специально, из дальних краев. Тьфу…