Хаидэ
Шрифт:
— Мы должны впустить в наш круг Онторо. Она много узнала от темного. Пусть расскажет сама.
Пастух поднял жидкие брови, подрисованные яркой краской. Он не мешал жрецу Удовольствий нянчиться с травницей. Она действительно очень полезна и заслужила, почти заслужила особых милостей. Такое происходит все время. Но чтоб обращенная была сновидицей, не было такого. И нельзя нарушать число.
— Она станет шестой, а кто покинет круг?
Жрец Удовольствий обвел глазами остальных.
Жрец Рыбак — худой, высокий и быстрый, с тяжелыми кистями и ловкими безжалостными пальцами, которыми
Жрец Садовник. Владыка трав и плодов, раститель эдемского сада и повелитель трудов по выращиванию легкой еды. Невысокий и хрупкий, как мальчик-подросток, с глазами плывущими, кажется добрыми, но доброта их — лишь росткам и побегам. Ведает лечебными травами и болезнями тел.
Лодочник. Тот, что ведает лодками и плотами, торговлей и меной с людьми, встречает жаждущих сменять большой сложный мир на жизнь острова и следит за невозможностью побегов, наказывая. У него бронзовое лицо и проницательный взгляд под ровными густыми бровями.
Жрец Песен — стройный, одетый в яркое, с лицом, раскрашенным знаками, ведает праздниками и совершает обряды семей, соединяя и отнимая людей друг у друга. Решает судьбы детей, рожденных на острове.
Обводя спящих глазами, жрец Удовольствий ощущал на себе тяжелый взгляд Пастуха. Каждое гнездо подбирается из шестерки белых жрецов и каждый из них ведает свое, к чему имеет больше всего таланта. В каждой шестерке кто-то один умеет спать чужие сны. И в этой — миссия отдана ему. Но Онторо с ее страстностью и упорством давно обогнала в умении проницать чужие души. Он ее сделал. Нужно выбрать верно.
— Она моя вещь, мой жрец, мой Пастух. Мой инструмент. Только себя я могу убрать из нашего круга. На время общего сна.
Он перевел дыхание, когда Пастух прикрыл веки, освобождая его от тяжести взгляда.
— Я не позволю тебе уйти. Даже на время. Призови тварь.
Они сидели молча, пока в дымной стене не показался черный силуэт. С опаской женщина приблизилась, опускаясь на колени за спиной Пастуха, откинула голову, подставляя горло.
— Твой хозяин хочет тебя, черная гибкая тварь.
Слова Пастуха звучали ласково, но Онторо вздрогнула, он называл ее словами хозяина, из их тайных разговоров. Вот сейчас добавит «куи-куи, гибкая тварь»…
— Сними одежды. Сядь на мужские колени, как делала сотни раз. И подари нам свою силу.
Он так и не обернулся и Онторо, поднимаясь и вопросительно глядя на жреца Удовольствий, распутала складки синего платья, отстегнула золотую булавку на плече. Пошла по мягкой траве, прижимая упругие прохладные травинки босыми ступнями. И помедлив, высоко подняла ногу, переступая через сплетенные руки. Пастух кивнул.
— Лицом ко мне, женщина. Садись. Сделай сама, как нужно, видишь, его руки заняты.
Мгновение она думала, верно ли понимает указания Пастуха. И решившись, уже плывя под его взглядом и распахивая голову, распахнула и хитон на коленях жреца Удовольствий. Усаживаясь на белые колени, поправила рукой и, замирая, села плотнее, притискивая ягодицы к его животу. Сказала, не сдержавшись:
—
Пастух ждал. Спали жрецы, подергивая щеками и раздувая ноздри. За ее спиной двигался навстречу полуобнаженный жрец и вот, убыстряя движение, потерся лицом об ее плечо, задышал сильно, со всхлипом, прикусил черную кожу острыми зубами.
— Да, — голос Пастуха растянул время, останавливая его перед последним содроганием тел.
— Да-а-а… — слово длилось, как звук гонга, и Онторо, взмокнув и вся внутри перемешиваясь, стучась в ворота времени, чтоб выплеснуть подступившее к горлу наслаждение, а ворота стояли запертые, и ни души за ними, и некуда деться, — зашипела огромной волной, вздымаясь, перенося наслаждение через верх, швырнула его в небеса, затапливая все вокруг. Пристальное внимание Пастуха жестко очерчивало границы бешеного месива страсти, будто заключая ее в стеклянный сосуд, который он держал в жирной ладони, обхватив сильными пальцами. Внутри стекла двое, сливаясь, стали стремительной мутью, несущейся круговыми потоками. Две пары невидящих глаз смотрели на Пастуха с перекошенных лиц — черного блестящего и белого ухоженного. Две головы, слипшись, покачивались вместе. И два тела, сплетясь в черно-белый арабеск, полнились судорожной дрожью, в то время как руки жреца Удовольствий по-прежнему крепко сжимали руки соседей.
— Теперь говори. И слушай.
И через озеро, через пустыню и города в джунглях, через тракты и перелески, через летнюю степь, над которой стоял почти белый от зноя полдень, к корявым горбам и склонам Паучьих гор снова понеслись мысленные слова, образы и вопросы. Пастух кивал, прикрывая глаза. Мозаика, сверкая, повертывалась, складываясь в узорчатое полотно, и оно — пело. Как надо.
— Есть еще черный великан, повелители тойров, — голос Онторо дрожал, через силу проговаривая заветные мысли, что слушала и передавала последними:
— Он был тут и ушел. Направился на корабле в сторону Эвксина. Купец, что вез его, должен рассказать посланникам, что знает. То, что узнают посланники, должны узнать и вы, чтоб рассказать нам. Иначе придется ждать вестей несколько месяцев. Добрался ли Даориций до побережья? Как повернулась судьба черного Нубы? Вот вам вопросы.
— Что делать с Нубой, если найдем его?
— Вернуть сюда. И не дать встретиться с княгиней. Ни за что. Она не знает…
Онторо закричала, не выдерживая. Билась на коленях жреца, хватаясь за его локти. И тот, слепо тыкаясь лицом в ее шею, нашел ухо и укусил, стискивая на мочке зубы. Простонав, женщина стихла, обмякая на его груди.
И вдруг в голове Пастуха зазвучали жадные быстрые слова, женский голос вопил:
— Верните! Мне верните его! Я сделаю из него воина темноты, великого и могучего. Будет иг-игр-рушкой, мое-е-ей, нашей. Нужной! Но не потеряйте. Вся сила его, пусть она тут. Тогда станет, как надо! Откройте мне его голову! И я сама. Сама!
Докричав, смолкла. Жрецы по-прежнему спали, и на лицах расплывалось спокойное удивление. Только жрец Удовольствий через плечо Онторо водил мутными глазами, с трудом держа их открытыми.