Хаидэ

Блонди Елена

— Такое вот. Страшное.

Он беспомощно посмотрел в лица взрослых.

Хаидэ открыла сумку. С самого дна вынула тряпицу и, развязав, положила на ладонь желто блеснувший квадратик.

— Похоже на эту?

Отдернувшись, мальчик чуть не упал, вскочил, разметывая ногой свой рисунок.

— Вы! Вы, у вас такое же!

— Подожди! Ну-ка! — она крепко обняла его, прижимая к себе.

— Глупый, верно дед сказал, глупый. Это денежка. Знаешь от кого? Пеотрос привез нам ее. Брат девушки Силин. Знаешь Пеотроса? Он хотел, чтоб

мы знали, кто убивает вас.

Она покачивала мальчика, успокаивая, бормотала и повторяла одни и те же слова. И наконец, всхлипнув, тот уточнил:

— Он живой да? Он к вам доскакал?

— Да, малыш.

— Пеотрос хороший. Он учил меня ловить птиц. Теперь я могу поймать перепелку и съесть ее. Не умру от голода. А Силин — веселая девка. Мама говорила плохая, стыдная. Он живой да?

— Да… Ты все рассказал?

— Что помню. Я пойду. Мелиттеос увидит, что меня нет.

Он высвободился из рук Хаидэ. Постоял еще, не зная, что сказать и медленно пошел обратно в тростники.

— Подожди! Как тебя зовут?

— Киритеос. Кирите.

— Кирите. Ты хочешь уехать? Мы отвезем тебя к умному старику, у него живут мальчики, он их учит. Там тебя никто не тронет.

— Хаи, — тихо сказал Техути, — мы не сможем, два дня скакать, у нас нет лошади для него.

— Нет. Он уедет! Кирите, давай, поехали!

Она стояла, сжимая кулаки, и смотрела на мальчика, а тот, опустив руки, покачал головой.

— Я остался. Да еще Ракацос. Он не такой смелый, то все же не младенец. И деды. Я не могу. Вы лучше вернитесь, чтоб вас много было. А?

И, посмотрев на выражения лиц путников, заревел, бросился в постукивающие стебли, зашуршал, продираясь, и все ревел, громко и безнадежно.

Плач стих вдали. Хаидэ, помолчав, резко поддала сапожком камень на песке. Заходила взад и вперед, бормоча ругательства.

— Хаи…

— Молчи! Заткнись!

Техути взял Крылатку за повод, ожидая, когда пройдет приступ гнева. Княгиня остановилась напротив.

— Это правильно? Где тут деньги? Нет их! И им теперь умирать? Кто защитит людей, Тех? Кто спасет стариков, которые никому не нужны? Даже пленницам лучше, их продадут для жизни, пусть ужасной. А эти — они что, просто выброшены, как помои?

— Но ты сама видишь, что сделать нельзя…

— Вижу! А еще вижу — это неправильно! Несправедливо!

— Никто не сулил нам справедливости в среднем мире, Хаи. Мы пришли туда, где свет переплетается с… темнотой… Так заведено. И если на то пошло, то и тьма нужна этому миру.

— Нет. Нет! Это не так!

— Да кто сказал?

— Я! — выкрикнула она ему в лицо и, дернув повод, взлетела в мягкое седло, упирая колени в теплые бока Цапли. Рванула вперед, не оглядываясь. А он поскакал следом, ошарашенный уверенной правотой, прозвучавшей в ее голосе, бросившем вызов устройству мира одним лишь словом. Словом, что ставило ее лицом к лицу с могуществом вселенной.

«Может

быть, она — бог» вдруг пришла к нему мысль, и он даже пригнулся, обхватывая шею Крылатки рукой. Если так, то многое становится ясным. Ее притяжение, что все увеличивается, ее сила, ее свет, что подобен летнему солнцу утром, когда нет еще беспощадного зноя, но ласка лучей все равно говорит — в нас вся мощь мира. А он, отдавший себя темноте, находится совсем рядом. И что теперь? Сгореть? Убежать?

Далеко позади остался наполовину сгоревший Каламанк, укрылось за плоскими холмами тяжкое зеркало озера. Под ноги летела степь, катилась клубками бродяжьей травы, швырялась шарами белого и сиреневого кермека, стелилась прядями ковыля. В лицо летел теплый ветер, обдувая горячие уши. Над головой плыло бледное от зноя небо, держа в прозрачных пальцах нестерпимое для глаз солнце.

— Хэй-гооо! — крикнула княгиня, оглядываясь и улыбаясь. И он, подстегивая коня, догнал и полетел рядом, вышвыривая из головы все, кроме своей любви к ней. Будто она несла его на крыле, будто она и есть тот дракон, чьи зубы Беслаи посеял когда-то в жирную землю древней степи, чтоб взошли и стали его детьми на вечные века.

— Хэй-гооо! — заорал Техути, тоже смеясь, полный удивления перед грозной красотой мира, такого дикого, несправедливого и полного стольких возможностей. Такого прекрасного…

Глава 24

— Скажи, старик, ты ни разу в жизни не знал женщины? — Цез подоткнула подол и наклонилась к огню, что отразился в белом мраморе ее слепого глаза яркой красной точкой.

— Да не маши своим подмастерьям, уж поговори со мной с глазу на глаз. Все одно мы в глухой степи и никого вокруг.

— А на какой глаз говорить с тобой, пророчица? — лицо Патаххи сморщилось в усмешке, черные тени легли в складках старой кожи.

— На какой хочешь. Мой каменный глаз смотрит не сюда и видит совсем другое. Так что ответов может быть два.

— Два их и будет, достойная Цез. Мое тело не знало женщин, ты права. Как все ши, я был отдан небесному шаману в пять лет, и не помню лица своей матери. Это ответ твоему живому глазу, что видит меня сейчас. Но знаешь, что я скажу еще? Чем больше знаний копит моя старая голова, тем яснее картина мира. И тем она туманнее. Я могу познавать то, чего никогда не потрогаю руками. И женщин тоже. Но понять, зачем и как все устроено, не хватит ни моей головы, ни твоих обоих глаз.

— Ты прав.

— А про глухую степь скажу тоже. Ночью я видел сон. О траве. Нам с тобой недолго сидеть у костра одним.

— Трава снится к гостям?

— Не-ет, — Патахха засмеялся, покачивая головой и трогая шрам на тонкой шее.

— Это был чужой сон. Но очень сильный. Та, что смотрела его — приближается. И с ней — чужестранец.

— Ты уже что-то знаешь о них?

Патахха понял, что Цез спрашивает о будущем. И ответил, не отводя глаз от прыгающего пламени: