Хаидэ
Шрифт:
— Да, — Нуба кивнул. Он и правда, верил старику. И это связывало ему язык, не давая признаться в невольном обмане.
— Славно. Славно. Когда придем и выгрузимся, ты не уходи сразу. Я буду с купцами говорить, все узнаю, тебе расскажу. Понял? Потом и пойдешь.
— Да, саха. Пусть здоровье не покидает тебя. Живи до ста лет.
У него не было сил говорить с купцом, и он поднялся, ушел в трюм и лег в свое гнездо, пропахшее сеном, пряными семенами и старым потом. Закрыл глаз, молясь, чтоб сон был пустым и черным. Но пока
Не в силах проснуться, Нуба вертелся и глухо стонал, глядя, как расцветает лицо Хаидэ под навалившимся на нее быстрым мужским телом, таким красивым, стройным, таким умелым в страсти.
Онторо перечисляла детские словечки, которыми ласкали друг друга влюбленные, говорила голосом Хаидэ — он никогда не слышал такого голоса у нее, разве что, когда нашла птенца и, держа его в ладошках, шептала утешения. Отвечала мужским голосом, говорящем о самом сокровенном, что теперь ведомо другому. Ему, Нубе — не было таких знаний, потому что, оберегая княжну, никогда он не позволял себе вламываться в ее упрямую голову, в ее горячее сердце.
И когда он совсем изнемог и уже хотел ответить черному демону, прося о покое и спрашивая о плате за этот покой, вдруг услышал слова, полные ярости и скрытого нетерпения:
— Ответь же мне, возлюбленный мой! Ответь, подай голос! Поговори!
Затаившись, кусая губы, проснулся в поту. — Она не знает, где он! Нащупывая, ищет его мысли, может быть, знает, куда направил «Ноушу» старый купец. Но, где именно он сейчас и что собирается сделать — все еще не знает. А он только что чуть было не открылся ей полностью.
Садясь, взял себя за виски и, не обращая внимания на занывшую пустую глазницу под сморщенным веком, проговорил:
— Я Иму. Иму силач, я буду драться на ярмарках. Потому что больше не годен ни на что. Отныне моя судьба — судьба Иму, одноглазого зверя, пожравшего льва.
Утром, управившись со снастями, подошел к Даорицию, сел, беря предложенные тем зары. И кидая, посмотрел не на то, какие выпали знаки, а на сверкающий рыжиной и белыми кубиками домов город, что медленно приближался, в облаке пряных степных запахов:
— Я буду служить тебе, саха. И буду биться на ярмарках. Под именем черного Иму. А прежнее — забудь.
— А как же?.. — Даориций подергал свежепокрашенную бороду, внимательно разглядывая лицо, на котором из-за шрама не отражались мысли. Кивнул с досадой.
— Может ты и прав. Это твое решение. Пусть. Но люди вокруг тебя тоже вольны принимать решения. Так и знай!
Встал и, отпихнув ногой доску тахтэ-нард, величественно удалился, шурша халатом.
Нуба глядел вслед, перекашивая лицо в улыбке. Он справился. Пока что он справился с черной ведьмой. И подумав так, поспешно стал думать о другом. Пусть бы болтун Даориций хорошо поторговал и вернулся к своим Эрине и Кайле. И пусть молодая жена всплескивает руками и бежит показывать старшей обновки. Пусть там будет все хорошо.
У
«Я Иму. Дикий человек-зверь, я убитый лев, забравший у побежденного его жизнь и его смерть».
С палубы он видел, к Даорицию подходят другие купцы, здороваются, хлопая по плечу и приобнимая. Покончив с приветствиями, глядят, щуря от солнца глаза, на него. И спрашивают купца, внимательно выслушивая ответы.
Вечером принаряженный Даориций пришел на корму, подбирая рукой в перстнях вышитый подол, оглядел согнутую спину и миску с кашей на больших коленях.
— Друг мой, Нуба…
— Иму, — хриплым, чужим голосом поправил его великан.
Даориций сердито сплюнул на палубу и растер плевок подошвой золоченого сапога.
— По мне, ты не Иму, а чисто болван. Там в черной земле видел я огромных крысов, чьи спины укрыты роговым панцирем. Когда их ловят, они суют голову в нору и так сидят, думая, если сами не видят ничего, то и зады не видны охотникам. Ты, мой друг, такой же глупый крыс. Спрятался за страшное имя, а позади все равно — хвост. Я ухожу на агору. Потом на пир. Меня уже спрашивали уважаемые, можно ли купить страшного великана, чтоб показывать на пирах. Я сказал — ты свободен и сам выбираешь, что делать…
— Я свободен. Но все, о чем ты сговоришься, сделаю. Пиры, так пиры. Или — схватки.
Голос его был равнодушным, рука все так же зачерпывала из миски кашу и подносила ко рту.
Даориций подвинул пустой бочонок и осторожно сел, чтоб не измять халат. Вынул из мешка на поясе небольшой свиток.
— Смотри. Я буду устраивать тебе зрелища и брать плату. Половину забираю себе. Другую ты волен взять сразу или оставить у меня, под охраной, а я буду давать тебе мелких монет — на девок и вино. Ну одеться еще. И потом отдам все сразу, что скопится. Чтоб не было обмана, вот, прочти и поставь тут имя. И храни у себя.
Нуба макнул бамбуковую палочку в пузырек и, подумав, вывел на пергамене значок.
— Эллинский, — одобрил купец, — хорошо, это все понимают.
Поднялся и, похлопав по буграм черного плеча, пошел к сходням.
«Я — Иму, демон старого леса. Я поел и буду спать. А завтра вырву горло другому зверю».
Он растянулся на мешках, слушая, как у борта, где постукивали сходни, тихо поет вахтенный и, время от времени, когда с берега доносятся пьяные крики, завистливо бормочет что-то.