Халиф на час
Шрифт:
Удивительно, но и Абу-ль-Хасан был доволен. О да, такие предложения дважды не делаются. Но самое-то замечательное заключалось не в том, что он вскоре взойдет на трон халифа, а в том, что тяжелый разговор с матерью откладывался. И, теплилась надежда, навсегда.
Макама тринадцатая (Да будет с нами милость Аллаха всесильного!)
О, как счастлив был сейчас халиф, великий Гарун аль-Рашид! Ибо он, ступая вновь по улицам прекрасного Багдада, в полной мере ощутил справедливость поговорки «кто рано встает, тому Аллах подает».
Ведь сейчас он почувствовал
Халифу было отчего сейчас чувствовать себя учеником, сбежавшим с урока в медресе. Ибо он наконец оказался один – сам мог выбирать, куда идти, чего желать. Сам мог окунуться в полутемное нутро уютной харчевни, чтобы вкусить божественной долмы или величественного плова, сам… Он был сам. И этим было сказано все.
И сколько же он успел за это утро! На его трон воссел шут. Шут, который будет целый день до самого вечера, а потом, о помоги в этом Аллах всемилостивый, и целую ночь до самого утра веселить всех в пышном дворце халифа, царствуя и наслаждаясь, осуждая и милуя. Более того, он, Гарун аль-Рашид, сумел сделать так, что за ним никто не будет следить, ибо все будут знать, что он действительно прячется в дальних покоях, дабы подслушать, как будет управлять этот глупый мальчишка без шаровар.
– О Аллах, и теперь они все угождают этому глупцу, а я, словно птица, волен делать все, что мне заблагорассудится!
Понятно, что более всего хотелось халифу вновь оказаться перед лавкой с тканями, где царит малышка Джамиля. Более того, ему хотелось увести девушку оттуда. Пусть и на несколько минут, пусть лишь для того, чтобы напоить сладким соком и просто поболтать ни о чем. Но если бы Аллах всесильный помог ему, то он бы не отказался (да и стоит ли в этом сомневаться?) и от поцелуя в нежную щечку, и от прикосновения прохладных пальчиков, и от… От сладостных мечтаний голова халифа готова была уже закружиться, но трезвая часть его души, умный и холодный внутренний голос посоветовал халифу не торопить события. «Пусть все идет своим чередом, – заметил этот самый внутренний голос. – Ты нашел этого глупого мальчишку и спрятался за ним как за ширмой. А значит, сможешь сделать это еще и еще раз. Спрятавшись, сможешь еще хоть сотню раз покинуть дворец и искать нежных взглядов красавицы».
И потому Гарун аль-Рашид начал с того, что поселил своего Клавдия-иноземца на самом дорогом постоялом дворе, выкупив комнату на целый месяц вперед. Озаботился он и тем, чтобы Клавдий-купец действительно выглядел как богач, ищущий и удачных сделок, и нежных объятий. Вот поэтому сейчас, поворачивая на улицу Утренних грез, чувствовал себя халиф просто великолепно. Он чувствовал себя победителем, перед которым будет не в силах устоять ни одна крепость.
Вот наконец и лавка чинийского купца. Распахнутые двери, приветливый хозяин, прячущий в узких глаза куда больше понимания, чем этого хотелось бы халифу… то есть Клавдию. Еще в тот, первый, визит в полутемное царство необыкновенных вещей заметил халиф перстень удивительно тонкой работы, вырезанный из полупрозрачного зеленоватого камня. Перстень этот явно предназначался
– Да благословит Аллах всесильный этот дворец красоты во все дни его жизни! – Такими были первые слова, произнесенные халифом в тот миг, когда он переступил порог самой желанной лавчонки.
– Здравствуй и ты, добрый Клавдий, – проговорила, улыбаясь, Джамиля. – Сегодня ты уже куда больше похож на моих соотечественников и лицом, и манерами, и даже словами.
– О изумруд моего сердца! – проговорил халиф, низко кланяясь девушке.
– Какие комнаты ты теперь собрался драпировать, достойнейший? И почему с тобой нет твоего оборотистого и хитрого управляющего?
– О прекраснейшая… Сегодня я не думал об украшении своего поместья. К порогу этого дворца красоты меня привлекло лишь одно желание – увидеть тебя, цветок моей страсти!
– Ты произносишь слова, способные вскружить голову даже самой сухой и печальной женщине… Ты заставляешь меня краснеть, иноземец… – Джамиля стыдливо опустила глаза, а щеки ее загорелись густым и жарким румянцем.
– Я не хочу никому кружить голову, о моя мечта… Лишь об одной тебе грежу я и днем и ночью, лишь одну тебя вижу я во всех девушках мира, лишь твой голос чудится мне…
– О Аллах милосердный! На нас смотрит дядя… Выбирай что-то, глупый Клавдий! Скорее! – прошептала девушка.
– Да пусть на нас смотрит весь мир, малышка! Ибо в моих желаниях нет ничего постыдного, мои намерения чисты и возвышенны, а мои чувства искренни. Но если ты этого хочешь, я буду делать вид, что я простой покупатель.
И чуть повысив голос, так, чтобы его могли слышать в лавке все, Клавдий, о да, именно Клавдий, произнес:
– Покажи мне, красавица, вон тот отрез… да-да, вон тот, крайний… я хочу сравнить цвет его с цветом того бархата, который выбрал для носовых платков, чтобы повесить их на двери…
Девушка повернулась к полкам, чтобы вытащить «тот самый отрез», но, услышав последние слова халифа, не удержалась и хихикнула. Сидящий в дальнем углу Алишер, не отрываясь от записей, лишь покачал головой, подумав: «Как же безголовы эти иноземцы, которые шьют из толстого бархата носовые платки, а потом, бараны, вешают их на дверь…»
Дядюшка же Сирдар с подозрением посмотрел на стоящего иноземца. Но этот юноша ничем не походил на того глупого павлина, который неделю назад смутил покой малышки Джамили. И потому, убедившись, что в лавке все идет своим чередом, он вышел на улицу. Поднимался ветер, который к ночи мог перерасти в настоящую бурю. Следовало бы вскоре лавку закрыть, а шторы и ткани с улицы убрать под замок.
Клавдий взял в руки нежный пурпурный шелк. Ткань ласкала ладонь и словно не струилась, а текла сквозь пальцы.
– О да, – воскликнул, не в силах сдержаться, глупый и напыщенный иноземец (во всяком случае, халифу бы очень хотелось выглядеть именно таким). – Именно из этого батиста должны быть сшиты простыни в моем поместье!
«Безголовые иноземцы!» – в сердцах подумал Алишер. Это восклицание сбило его, и теперь нужно было расчеты проверять заново.
– Глупенький, – проговорила Джамиля. – ну кто же шьет из батиста простыни… И потом, у тебя в руках чинийский шелк, крашенный драгоценной кошенилью. Он очень дорогой…