Хан
Шрифт:
Это трение двух влажных тел было полетом в новую вселенную, в которую я несмело вступила, открывая ее грани с каждым новым движением Хана, задыхаясь от их глубины и яркости, уплывая из этого мира, потерявшись в его вкусе и аромате. В его дыхании и этих глазах, которые наблюдали за каждой моей эмоцией, проносящейся на лице, склоняясь, чтобы собирать жаркими губами мои стоны. Улыбаясь, когда я тянулась к нему руками, обвивая за шею и блаженно утыкаясь носом в ложбинку между плечом и шеей, чтобы дышать только им, поддаваясь новому ритму и его сдерживаемой страсти, когда Хан тяжело отстранился, переворачивая меня на бок и
– На сегодня хватит…если я не остановлюсь, тебе будет больно.
Я не была уверена, было ли это сказано мне или самому себе, все еще ощущая, насколько он возбужден, и не в силах справится с собственным рваным дыханием и осознанием того, что с этой минуты я принадлежу ему.
На мою широкую улыбку, Хан обескуражено рассмеялся, выгибая черную бровь:
– Рано радуешься, мавиш. Скоро придет время, когда ты с криками будешь убегать от меня, чтобы просто выспаться. А теперь спи…нужно дать твоему телу привыкнуть к новому статусу.
Я блаженно улыбнулась, чувствуя себя словно в самом настоящем Раю. И дело было не в этой дорогой роскошной комнате, а в крепких объятьях мужчины, которому отныне я принадлежала.
Я даже не представляла в этот момент, сколько было времени, какой день недели и как далеко мы были от дома, продолжая нелепо улыбаться, и думать о том, что утром я была разбита и уничтожена собственными мыслями о том, что иду прощаться, и вот я здесь, в объятьях Хана, чувствуя его дыхание на своей шее и крепкие руки, обвивающиеся вокруг моего тела.
Минуточку….
О сколько действительно время?
Я ведь совсем забыла о Джеки и Джанет!!!
– Что случилось? – нахмурился Хан, приподнимаясь на локте и сжимая вокруг меня руки еще сильнее, когда я завошкалась, крутя головой и пытаясь понять, где мой телефон.
– Подруги! Они, наверное, уже с ума сходят! Ведь я не предупредила их, что пропаду…
– Успокойся, им передали, что тебя какое-то время не будет в городе, – хмыкнул Хан, снова укладывая меня в постель и укрывая нас одеялом, пока я растерянно моргала, пытаясь собраться с мыслями.
– Кто передал?
– Мои люди. А теперь спи.
Только я не могла уснуть, даже если успокоилась и расслабилась в его руках, ощущая ровное размеренное дыхание Хана за спиной, понимая, что он сам уснул. Во мне было слишком много эмоций, слишком много счастья, чтобы просто спать, не перебирая в голове все те события, которые привели нас сюда. Я словно парила на белых крыльях, радуясь и восторгаясь новым ощущениям в теле, даже если они отдавали болью. Между бедер немного саднило и что-то пульсировало, но мне нравилось даже это, словно тело напоминало каждую секунду, кому я принадлежу.
Как бы я не хотела этого, но ночь прошла, и новое утро настало все-равно, когда Хан проснулся, сладко потянулся, не выпуская меня из своих рук и придавив животом к матрасу своими бедрами, что-то глухо простонал на своем языке, тяжело выдохнув потом:
–
– А что сказали до этого? – пыталась я оглянуться, чтобы увидеть его лукаво полыхнувшие глаза и слыша смешок за спиной:
– Попросил бога дать мне побольше терпения.
Прикусывая губу, чтобы сдержать нелепую широкую улыбку, я мысленно пообещала себе начать учить турецкий сегодня же, как только буду дома, послушно вылезая из кровати и отправляясь в душ под пристальным горячим взглядом, который можно было ощутить кожей, даже не оборачиваясь.
Вот только, когда я вышла радостная и словно вновь рожденная, то поняла, что сказка закончилась.
Ночь прошла.
А утро принесло с собой того самого неправильного оборотня, каким становился Хан с приходом дня – жестоким, отрешенным, холодным, не знающим эмоций….
Именно такой Хан ждал меня, сидя на кресле в своем очередном идеальном виде, сжимая в крепкой руке свой сотовый телефон с такой силой, что было удивительно, как бедолага не скрипел и не крошился.
– Планы изменились. Нужно возвращаться в город, – сухо проговорил он мне, поднимаясь и кивая на новое черное платье, что лежало на кровати, – будь готова через 5 минут.
Я отрывисто выдохнула, глядя в его широкую спину, когда Хан просто вышел из спальни, не обернувшись и больше не пытаясь коснуться меня, словно ночи и не было…и я бы начала сомневаться в реальности ее существования, если бы не ноющая боль в бедрах и некоторое неприятное ощущение, которое я испытывала каждый раз, стоило только сделать шаг.
Я была готова к назначенному времени, снова кутаясь в его пиджак и облаченная в новое мягчайшее платье, как всегда черное и практически школьное, если бы не его длинна, пытаясь успеть на высоченных каблуках за Ханом, который вышагивал как всегда резко, отрывисто и напористо, даже не пытаясь сбавить своего ритма.
Домой мы ехали в полном молчании, что начинало меня смущать и даже пугать…
Было странное ощущение, что после этой ослепительно белой полосы в номере гостиницы, где Хан подарил мне крылья, должна снова наступить полоса совершенно черная, которая принесет новую боль и новые проблемы с сердцем. Почему-то у нас было именно так. Безумная радость сменялась болью, ненависть и крики на поцелуи, а слезы и рыдания на искреннюю радость и полное ощущение счастья….
Нацепив на себя темные очки, Хан прятал свои удивительные темные глаза, взгляд которых мне хотелось ощущать только на себе, словно пытался спрятаться за ними, отрешенно и холодно молча.
Все несколько часов до города мне хотелось спросить, что случилось такого страшного, что он снова стал холодным и чужим, и было ли это как-то связано со мной, но никак не решалась.
Ночью он говорил не бояться его, позволяя прикасаться к себе, и глядя так странно и проникновенно, а вот теперь передо мной словно сидел совершенно чужой человек. За всю дорогу он ни разу не прикоснулся ко мне.