Хаос
Шрифт:
Он умолкает, и я понимаю, что он сдерживает слезы.
— Ничего, — говорю, — конечно, ты горюешь по маме. У меня тут где-то были бумажные платки.
Он громко хлюпает носом и вытирает его рукавом.
— Нет, — говорит, — все нормально. Не надо. Все нормально. — Выпрямляется, разминает свои неугомонные руки-ноги. — Прости меня.
— Ты чего извиняешься?
— Да из-за всего. Прости, что я тебе жить мешаю. Что снюсь.
Я пожимаю плечами:
— Ты не виноват. Ты же не нарочно, правда?
Он подается вперед, сцепляет руки,
— Сара, а если твой страшный сон не сбудется? Если мы сможем все исправить?
Вообще-то сон не обязательно вещий. Вдруг Адам говорит правду? Нет, не верится.
— Я предупредила, — говорю. — Там, на картине.
— Ты для этого ее нарисовала?
— Не знаю. Вин посоветовал. Он слышал, как я кричу по ночам. Сказал — нарисуй. У меня наверху горы рисунков. Адам, этот сон, он совсем как наяву. Я хотела, чтобы все узнали. Думала, от этого сон перестанет сниться.
— И как, перестал? Не снится больше?
— Не перестал.
Откидываюсь на спинку дивана — я как выжатый лимон. Будто разом навалились долгие месяцы недосыпа.
— Ты же с ног падаешь, — говорит Адам. — Пойду я.
Встает. Я тоже начинаю подниматься.
— Ладно, сиди, — говорит он. — Я сам дверь закрою… только можно, я еще когда-нибудь приду? Это ничего?
Падаю обратно: у меня не осталось ни капли сил. Я была уверена, что буду биться с ним, защищаться от демона из страшного сна. Но Винни оказался прав. Это просто мальчик, которому так же страшно и непонятно, как мне. Я ужасно устала и вправду хочу, чтобы он ушел.
А еще я тоже хочу, чтобы он вернулся.
— Ага, — говорю. — Приходи.
Тут он улыбается — немного криво: обожженная кожа загрубела. А здоровая щека у него такая гладкая-гладкая, что у меня все внутри тает. Он подходит ко мне и на секунду останавливается.
— Пока, Сара, — говорит он.
— Пока.
Не успевает он дойти до двери, как глаза у меня слипаются и я погружаюсь в глубокий сон без всяких сновидений.
Адам
Она закрывает глаза. Так она выглядит добрее, моложе. Лицо у нее бледное-бледное, прямо белое. Когда я прохожу мимо нее, она так близко, что я улавливаю ее мускусный аромат, и мне так хочется обнять ее, прижать к себе, зарыться лицом ей в волосы, надышаться ее запахом…
Останавливаюсь на пороге, гляжу на нее. Остаться бы здесь навсегда.
Откуда-то сверху доносится писк. Сара, наверное, тоже слышит его сквозь сон — она шевелится, но потом засыпает снова. Писк тонюсенький, как будто пищит котенок, какая-то зверюшка, но от него я сразу начинаю нервничать. На цыпочках прохожу мимо Сары. У лестницы смотрю наверх. Кажется, дома никого больше нет, только этот писк. Похоже, я понимаю, кто это плачет.
Не знаю, как быть, то ли пойти на писк, то ли сматываться. Наверное, любопытство побеждает, а может, не только любопытство. Этот дом, Сара — мне ведь было суждено их найти. Судьба сделала так, чтобы я здесь оказался именно сейчас. И услышал
Поднимаюсь дальше, на верхний этаж. Писк слышится громче, отчаяннее. На площадку выходит четыре двери. Толкаю каждую по очереди и отступаю в сторону, как будто из-за двери в меня целится человек с ружьем. Сначала ванная — заплесневелые стены, из крана капает на ржавый потек в раковине. Потом спальня — все завалено шмотками, матрас прямо на полу, к стене прислонена гитара. Вторая спальня — старый диван вместо кровати и везде стопки книг, журналов и газет. Нигде никого.
Осталась последняя.
Дверь приоткрыта. Крик стал оглушительным, и это явно не зверюшка. Останавливаюсь. Мне туда нельзя. «Иди уж, — говорю я себе. — Теперь-то чего».
Толкаю дверь и стою. По сравнению с соседними комнатами здесь даже прибрано. В углу на полу матрас, аккуратно застеленный одеялом, а одежда, полотенца и постельное белье аккуратно сложены на полочках — кто-то старался, это сразу видно.
Рядом с матрасом прямо на полу стоит большой ящик от комода. С порога мне видно только две розовые ручки, которые машут в воздухе.
Подхожу, смотрю. Лицо у малышки все покраснело от плача. Глаза крепко зажмурены, ресницы промокли от слез. Она машет руками и елозит ногами по пеленке — правой, левой, правой, левой.
Присаживаюсь рядом.
— Ну, и почему мы так вопим? — спрашиваю.
Вдруг руки и ноги у нее замирают, и она открывает глаза. Ярко-голубые. Как у ее мамы. И я вскрикиваю:
— Господи, пожалуйста, не надо так!
Ее число пронзает мне мозг, как пуля.
112027.
Сара
— Какого черта ты тут делаешь? Отойди от нее!
Он здесь, в моей комнате, стоит на коленях рядом с постелькой Мии. Значит, это он за ней приходил! А все эти истории про бедного маленького мальчика фигня! Он знал, что Мия здесь, и хотел до нее добраться!
Он оборачивается через плечо. Вид у него виноватый. Попался на месте преступления. И я вижу его лицо, ее лицо и понимаю: сон сбудется.
— Она плакала. Я пришел, думал, может, я…
— Отойди от нее!
Проталкиваюсь мимо него, пихаю его плечом, подхватываю Мию на руки. Уношу ее подальше, к дальней стене, и начинаю укачивать, чтобы успокоить, только поди успокой кого-нибудь, когда внутри все так и бурлит от злости.
— Какого дьявола ты сюда приперся? Надо было меня разбудить!
Разбудил бы он меня, как же! Он хотел найти Мию, а я как раз отрубилась, а ему только этого и было надо!
— Я не знал, что делать. Ты такая усталая…
— Еще бы я не была усталая, блин! Устанешь тут, когда год не дают поспать по-человечески! Отвали, а? Пошел вон!