Хаос
Шрифт:
Запихиваю мешки в корзинку под коляской и качу ее из кухни. На размышления и сантименты нет времени, надо уходить, но потом, когда я толкаю коляску против ветра по проулкам, то сама не знаю, стоило ли убегать. У Мии есть чип, и он скажет, где мы. Куда бы я ни пошла, что бы ни делала — вопрос не в том, найдут ли нас, а в том, скоро ли.
Адам
Еще в автобусе мы обнаруживаем, что опять отключили электричество. Понемногу темнеет, но фонари не горят, а магазины закрываются раньше положенного. Все уже знают, чего ожидать, — свет отключают не меньше чем на два часа, а иногда часов на
Когда мы подъезжаем к нашей остановке, бабуля мрачнеет.
— Адам, это перебор. Еще один вечер дома в потемках.
— А куда нам деваться?
Она понуро пожимает плечами:
— Не знаю, сидеть в автобусе, пока не попадем в места, где свет горит.
— Ты чего? Серьезно?
— А, ладно, — отвечает она. — Пустяки. Посидим, подождем, вдруг все починят. На этот раз нас даже не подумали предупредить — так, может, просто где-то что-то сломалось и этим уже занимаются.
Дома мы идем в кухню. Там у нас всегда наготове лежат свечки, зажигаем парочку и садимся за стол. Раздеваться не стали: отопление не работает. Бабуля находит припрятанный «на крайний случай» шоколад, пару «сникерсов», есть с чем попить чайку.
— Баб, по-моему, этот тип — Тейлор — что-то знает.
— Что именно?
— Он тебя не слушал, только делал вид, пока ты не назвала дату. Тут его как подбросило.
— Но он ведь ничего не сказал…
— И не сказал бы. Чего разоряться перед такими, как мы?
— Адам, как ты считаешь, он что-нибудь сделает?
— Да нет, наверно. Он же ясно сказал, что хочет, чтобы мы держали язык за зубами и не поднимали панику. По-моему, он не сделает ровным счетом ничего. Баб, ему и в голову не приходит, как все плохо. Я пытался ему объяснить…
— Знаю, знаю. Я тоже пыталась. — Огонек ее сигареты светится в темноте красным. — Так или иначе, мы всё сделали правильно. Задействовали нужные каналы.
— Этого мало, баб. Мало. Надо еще что-то придумать.
— Ну, чтобы думать, у тебя есть тот парнишечка, как его там…
— Нельсон. Ага. Интересно, как там у него дела.
Мы замолкаем. Потом бабуля говорит:
— Извини, милый, что-то я совсем скисла и замерзла. Пойду-ка лягу.
Берет одну свечку и идет наверх. Я нажимаю подсветку экрана на своих электронных часах — 18.32. Нельзя же ложиться спать в полседьмого! Правда, сидеть сложа руки тоже нельзя.
Прокручиваю в голове наш поход в городской совет. Эх, надо было еще что-то сказать, заставить этого Тейлора меня выслушать! А как это делается в большом городе вроде Лондона? Будь я по-прежнему в Уэстоне — нагородил бы чего-нибудь на пляже, написал крупными буквами на песке, повесил плакат на пирсе, у всех на виду. Так, а если сделать то же самое здесь? Отчебучить что-нибудь, чтобы все видели?
Окно дребезжит от ветра, похоже, погодка сегодня не ах, но мне уже не сидится на месте. Не могу ничего не делать. Беру свечку и иду с ней по прихожей. У двери задуваю огонек и кладу свечку на пол. Не знаю, предупреждать ли бабулю, что я ухожу, — оказывается, она уже вовсю похрапывает. Я скоро вернусь, она даже не заметит, что я уходил.
На улице лучи от фар просвечивают темноту. Автобусы еще ходят, и один как раз подруливает к остановке, я кидаюсь туда и машу ему рукой. Прикладываю карточку к датчику, сажусь. Катим вперед десять, двадцать минут, полчаса — весь Вест-Энд темный.
Натягиваю капюшон и закрываю
Брожу в толпе припозднившихся покупателей с распродаж на Оксфорд-стрит. Капюшон не снимаю, голову не поднимаю. Не нужны мне их числа. Хочу почувствовать себя как все, побыть там, где нет такого ощущения, что все вот-вот рухнет. Мне бы хоть на несколько минут прикинуться, будто так все и будет: все в Лондоне останется по-прежнему, люди будут работать и ходить по магазинам, есть в ресторанах, выпивать в барах, ходить на шоу и распродажи в Вест-Энде.
Какая-то женщина задевает меня сумкой с покупками.
— Простите, — говорит она.
Я машинально поднимаю голову. Она «двадцать седьмая». Жить ей осталось четыре дня. Все это снова лезет мне в голову — и вдруг я понимаю, что для меня нет на свете хуже места, чем людная улица. Надо уносить ноги, бежать из толпы. А то задохнусь.
«Дыши медленно. Вдох через нос, выдох через рот».
Не получается. Все кругом вертится — лица, дома…
«Смотри под ноги, смотри под ноги».
Даже тротуар и тот дергается, трясется под ногами. Падаю на колени — и меня охватывает паника. Меня же задавят, втопчут в землю.
Только вот не я один падаю. Вокруг все опускаются на корточки, на колени, цепляются друг за друга. Все на земле. Женщина с сумкой визжит:
— Ой, мамочки!
И тут все прекращается. Не успев толком начаться. Никакого движения, никакой вибрации, все как обычно. Прохожие понемногу встают на ноги.
— Что это было?
— Ну дела…
Никто не кричит, слышен только нервный смех. Никто не пострадал. Чуть-чуть дрогнуло, и все. Обошлось. Будет о чем рассказать дома.
Я поднимаюсь не сразу, дышу медленно, вдох выдох, вдох-выдох, пока не убеждаюсь, что пришел в норму. Тогда я встаю и оглядываюсь. Как будто ничего и не было — дома целы, окна не потрескались, вывески не попадали. Все кругом живы-здоровы, испуганы, но не в панике.
Никуда не иду, пока Оксфорд-стрит не становится как была. Сердце так и бухает, все тело в мурашках.
Вот оно. Вот как это начинается.
Надо было вспомнить о бабуле: подумать, ощутила ли она это в своем Килбурне, проснулась ли. Да только не бабуля у меня в голове. Девушка, чьи сны начали сбываться. Если она чувствовала то же самое, что и я, значит, ей так же страшно.
Сара
Не понимаю, куда податься. Дождь хлещет так, что я плохо соображаю. Надо спасать Мию от дождя, это ясно, вот я и прихожу сюда, в туннель. Какая-никакая, а крыша над головой, и вообще я успела тут обжиться: я же проторчала здесь уйму времени. Но когда я туда прихожу, то словно переношусь в прошлое. В туннеле стало светлее, просторнее — и вдруг я понимаю, в чем дело: кто-то закрасил мою картину. Вся стена из конца в конец туннеля белая. И пахнет краской, как будто это сделали совсем недавно.