Хаос
Шрифт:
Он поднимает руки, пятится к стене.
— Ладно, ладно. Я уйду. Прости. Что с ней?
— Ничего. Дети плачут. Наверное, хочет есть.
Он стоит как пень.
— Я сказала — уйди! Уйди, Адам! — говорю я твердо. Он не трогается с места. — Проваливай!
Это его пронимает. Топает к двери, бормочет:
— О'кей. Но потом-то прийти можно будет?
— Нельзя. Не приходи больше.
— Сара, пожалуйста!
Нет, эти щенячьи глаза меня уже не обманут.
— Ты чего, глухой? — ору я на него. — Я не хочу тебя больше видеть,
Тут он уходит, с топотом бежит вниз по лестнице. Слышу, как хлопает дверь кухни, потом калитка. Сажусь на постель и поднимаю футболку.
— Ну все, Мия, — говорю. — Тише, тише. Голодная? — Конечно. Несколько секунд яростно мотает головой — ищет сосок, — потом присасывается. — Он ушел, Мия, — говорю я. — Этот плохой дядя ушел. Я не дам тебя ему в обиду.
А потом я сижу и думаю над тем, что он сказал. Вся эта история — про числа, — я решила, будто он говорит правду. Как-то все сходилось, к школе, когда я увидела его с записной книжкой, он записывал числа, в этом я уверена, вот как бывают же люди, у которых хобби — записывать номера машин или поездов. Если он их видит, значит, живет в таком же кошмаре, что и я, есть за что его пожалеть, придурка. А лицо у него… через какие муки он прошел?
Мотаю головой. Нельзя мне о нем думать. Хватит уже. И так я сбежала из дому, родила Мию, стала жить своей жизнью, какой ни на есть. Мне нельзя больше никого в нее пускать, никого и ничего. Мое дело — мы с Мией. Да, похоже, Адам прав. Надо убираться отсюда, прямо сейчас. Я увезу Мию из Лондона, от опасности, от Адама. Увезу туда, где он нас никогда не найдет.
Адам
Надо же быть таким идиотом. Та картина в туннеле — я даже не думал о том, что это за ребенок. Только о себе и думал, будто никого больше на свете нет. Кретин! Эта малышка — ее дочка, за нее она и боится!
Ее дочка.
А я и не знал, выходит, в школе она была уже беременная, но я ничего не заметил. Меня загипнотизировали ее лицо, ее глаза, ее число.
Бегу по улицам, а дождь так и идет. Ноги шлепают по мокрой мостовой, и в голове в том же ритме стучит: «Са-ри-на дочка. Са-ри-на дочка».
Я-то думал, мне трудно, ведь приходится таскать на себе груз тысяч смертей. А ей каково: Новый год на носу, а ей каждую ночь снится собственный ребенок в огне? Я уже все решил насчет чисел и как их изменить, но сейчас решение стало в десять раз тверже. Не допущу, чтобы Сарин сон сбылся. Вдребезги расшибусь, лишь бы его отменить.
— Ну и вид у тебя, будто утопленник. Нашел? — Бабуля слезает с насеста и ждет у двери, когда я появляюсь на пороге.
— Нашел, и ее тоже нашел.
— Кого?
— Ту девочку, которая расписала стену. Это Сара, из школы, я ее потом в больнице встретил.
— И что она?
— Ей снятся страшные сны, а в них я.
Любой другой сделал бы каменное лицо, ну или нахмурился хотя бы, спросил, что за дурь я несу. Но бабуля — другое
— Картина. Это ее страшный сон, ее видение. Она ясновидящая, Адам. У нее шестое чувство.
— Еще у нее ребенок.
— Ребенок?
— Я видел его. Ее. И она тоже «двадцать седьмая», баб. Погибнет вместе со всеми!
Не хотел я это выдавать. Просто бабуля — она такая, она как примется слушать, слова сами выскакивают. И все. Проболтался.
Бабуля так и таращится.
— Ребенок погибнет? Какой ужас… а ты там, с ней. На картине. Господи, Адам! Ты же понимаешь, что это значит, да?
Мотаю головой. Ноги будто ватные, чудо, что я до сих пор стою.
— Это значит, что тебе больше никогда нельзя с ними встречаться. Я должна увезти тебя отсюда, из Лондона, как ты и говорил. Тебе нельзя здесь быть, когда все произойдет. Даже близко!
— Она тоже так говорит.
— Девушка? Сара?
— Да, велела мне проваливать. И не возвращаться.
— Это тоже она?
Бабуля трогает мне макушку. Когда она убирает руку, кончики желтых от табака пальцев в крови.
— Она, только это было раньше. Когда она меня только увидела, до того как мы поговорили. Камнем в меня запустила.
— Славная у тебя подружка. С перчиком.
— Хватит, баб! Ты ее не знаешь!
Она хмыкает:
— Не уверена, что рвусь познакомиться.
— Теперь-то уж не познакомишься! Вы обе правы. Мне надо держаться от нее подальше и от ее дочки тоже. Если я к ней не сунусь, сон не сбудется, так ведь?
Бабуля усаживает меня за кухонный стол, притаскивает пузырек с дезинфицирующим геном и промокает мне голову ваткой.
— Баб, — говорю, — Нельсон не заходил?
— Нет. А должен был?
— Просто я тут подумал, что ты дело говорила, ну тогда, при нем. Нам надо предупредить всех. Отменить всю эту хрень.
Бабуля замирает с ваткой в руках и пялится на меня.
— Ты серьезно? — спрашивает.
— Ну да. Это же не шутки. Все решат, будто я псих ненормальный, ну и плевать. Зато дадим всем шанс унести ноги. А потом сами уедем. Мы с тобой, баб, уедем из Лондона. Договорились?
— Договорились. Попытка не пытка, а потом соберем манатки да и свалим. Мне когда-то нравилось в Норфолке, пока его Северным морем не затопило. Подыщем себе что-нибудь гористое. Чтобы торчало надо всей кровавой кашей. Сядем на вершине, откроем по баночке пивка и поглядим, что будет. Да?
Мы с бабулей на пригорке наблюдаем конец света.
— Можешь и сигаретку напоследок выкурить, я тебе не запрещаю.
— Всегда думала, что останусь последней курильщицей в Англии. Похоже, к тому идет.
Убирает дезинфекцию в шкафчик и лезет в холодильник.
— Адам, — говорит она.
— А?
— Я рада, что ты готов бороться, потому что я уже предприняла некоторые шаги.
— Господи, что?!
— Записалась на прием.
Она выпрямляется перед холодильником и прямо-таки пыжится от гордости.