Харон
Шрифт:
— А зачем же вы мне вечерний коктейль рано утром готовили? — насмешливо сказал Михаил.
— Не знаю. Я как-то… как-то растерялась, по правде сказать.
— Вы что собираетесь делать сегодня?
— Сейчас Филиппа прогуляю, и мне в институт. А вечером на фирму. А что? Тосты берите.
— Будете Филиппа прогуливать, к «Уксусу» вашему не ходите. Ходите в другую сторону.
— Я туда и не хожу никогда, а почему вы…
— Я ей уже объяснила, — сказала, входя, Инка. Волосы у нее были мокрые. Она куталась в большой халат, явно мужской. Во всяком случае, не Дарьин, так как та, с ее миниатюрными
— Ну почему ж не надо? Надо. Только приехали мы часа в два ночи. А еще лучше — в три. Не раньше, но и не позже. Договорились, Дарьюшка?
— У нас этот «Уксус» — как бельмо. — Дарья разливала кофе. Инка уселась, бесцеремонно скинув пальто Михаила прямо на пол. — Милиционеры это клопиное гнездо сами же и пасут. Все знают про то, кто там собирается да что творится, и нарочно ничего не делают. Им так нужный планктон легче отлавливать. На пропитание.
— Да, — согласился Михаил, — это разумно.
— Это? Разумно? — Дарья застыла с джезвой в руке. — Да что вы такое говорите, Михаил! А люди? А мы, кто живет тут? Как нам быть? Да я с Филиппом вечером выйти боюсь! Мне домой после работы идти страшно! Это хорошо, если к подъезду подвезут, а если от автобуса… Мы когда слышим по телевизору слова о порядке, о борьбе, все такое, нам просто смешно! Понимаете, смешно! Никакая милиция ничего не делает, потому что ей так удобно и выгодно, понимаете? Выгодно!
— Точно. — Михаил прихлебнул кофе. Кофе был превосходен. — Робин Гуд нужен. Герой-одиночка, защитник слабых и карающий меч для злодеев. А еще лучше тайная неформальная организация, вполне боеспособная, объявившая беспощадную войну на уничтожение засилью в стране мафии и объединенной с нею коррумпированной власти, до премьера и Президента включительно. «Стенкрим» какой-нибудь. «Стена криминалу», а лучше сразу — стенка. Очень сожалею, Дарьюшка, но это не мой профиль. И не будем трогать Президента, он неприкасаем. А то пришьют статью за одно упоминание в этаком контексте.
— Смеетесь, а нам тут совсем не до смеха. В этом «Уксусе» такие типы есть… Их уже в лицо чуть не каждая собака знает. Одно только слово, что — Москва, столица, европейский город.
— Ну, Дарьюшка, кое-кого там уже нет и больше никогда не будет. А еще кое-кого только собаки теперь и узнают. По запаху, хотя правильнее было бы
сказать — по вони. В лицо их вряд ли кто-то сумеет распознать. Кофе вы готовите прекрасно, можно еще чашечку?
В ответ на Дарьин недоверчивый взгляд Инка только мрачно покивала.
— Угу. Так что ты, Дашка, дурочку валяй, если на улице спрашивать начнут. Спала, ничего не слышала, никого не было. Соседям не трепани. А мы уйдем днем, я замкну, ключи потом заберешь. Выпить есть что-нибудь? Да спать я завалюсь, не могу больше. Хоть часа два. — Михаил показал ей пустую бутылку. — Ну и не надо тогда. Все, люди, я ушла. — Инка встала.
— Игнатов телефон, — напомнил Михаил.
— Записная книжка в сумочке. Найдешь. Два часа меня не буди, потом — обязательно. Можете без меня секретничать сколько угодно.
— Такие дела, Дарьюшка, —
— Что-то настолько серьезное?
— Еще узнаете. По телевизору, может, и не покажут, а у вас тут только разговоров и будет.
— Что впутывать! — беспечно взмахнула Дарья свободной рукой, наливая ему еще кофе. — Меня Попова уж столько впутывала, я привыкла. У нее всю дорогу что-нибудь… А там, — Дарья тоже показала за окно, — все было по справедливости?
— Да. Думаю, да. («Черт побери, ну и вопросы она задает!»)
— Тогда, значит, так тому и быть. Не волнуйтесь, Михаил, и можете вполне на меня положиться. Вы отдыхайте, если хотите, я вам с Инкой на софе постелила, а мне нужно выгулять и покормить Филиппа и вообще пора. Не волнуйтесь, — повторила еще раз, оглянувшись, когда шла из кухни.
Михаил пил кофе, слыша, как она зовет: «Филипп, Филиппушка, поднимайся, дурачок». Когда осталась одна гуща, резко перевернул чашечку на блюдце. Левой рукой и от себя. Подождал, пока стечет, поднял взглянуть, что получилось. Ни черта не получилось.
«Сроду я в кофейной гуще не разбирался. И ни в какие приметы не верил, а уж нынче-то… Что весьма огорчительно, потому что именно теперь мне совсем не помешало бы какое-нибудь доброе предзнаменование. Для укрепления духа. А то все сам и сам».
Михаил испытывал нежность к этой девочке, которая варит супчик старому псу Филиппу и всерьез говорит о справедливости между людьми.
Хлопнула дверь — Дарья с Филиппом отправились на прогулку. Михаил сходил повесить пальто и из прихожей заглянул в комнату. Инка спала, уткнувшись в подушку, разметав по ней свои волосы, в черноте которых просверкивали серебряные нити. За окном еще не развиднелось, да и на часах — семи нет.
Михаил выключил свет. За неимением чего другого, налил полный стакан выдохшегося шампанского и подумал, что, оказывается, не может припомнить, доводилось ли ему хоть раз спать во время своих сорокавосьмичасовых возвращений в Мир.
Похоже, ни разу. Времени терять не хотелось, да и потребности особой не ощущал. Перерывов между «проявлениями» вряд ли теперь стоит ждать. Уж настолько-то он приемы обращения с самим собой, служащим Мирам, изучил.
Время контрольного звонка с Игнатом — половина десятого утра, успеет еще. Правда, поспать? Для разнообразия впечатлений. Ах, Дашка рыжая!..
«Не спал ни разу и не брился, — подумал, проведя по подбородку тыльной стороной руки, — а надо бы».
Забираться в девичью ванную он, усмехаясь неведомо откуда проклюнувшейся собственной щепетильности, не стал. Тут вернулась Дарья. Он понял еще до заскрежетавшего в замке ключа по скребущим звукам внизу двери. Филипп, наверное, сохранил эту привычку со времен своей азартной здоровой молодости — рваться из дома на прогулку, а с улицы домой. Теперь скребки были одинокие, редкие, слабые.