Химеры 2
Шрифт:
Не доезжая до города, Рамиро свернул на однополосное шоссе. Мелькнул синий квадратик на столбе: “р. Бешенка”, прогремел под колесами мост над сизой, муаровой, как техадский клинок, водой. Справа потянулся железный, зашитый частью досками, частью ржавой сеткой забор с колючей проволокой поверху. За забором в отдалении виднелись кирпичные корпуса, склады, пара красных труб, новые и старые сельскохозяйственные машины на широком заасфальтированном поле. Большое административное здание с гербом лорда, выложенным цветными плитками на фасаде во все два этажа - желто-зеленый
Рамиро проехал мимо проходной, и опять потянулся скучный забор, корпуса складов, пустырь и курганы мусора. Теперь за ними заблестела полоска воды.
Подбородок чесался от клея. И как актеры это носят? Зудит немилосердно!
Дорога огибала территорию завода, вода приближалась, стал виден весь пруд, замкнутый в кольцо бетонных берегов.
Грязный пятачок перед откатными воротами, уходящая за ворота, вглубь заводских пустырей, грунтовка. Рамиро проехал мимо, через сотню ярдов, за деревьями, свернул на обочину и остановил машину. Достал из багажника треногу, кожаный короб, вынул и привинтил к треноге теодолит. Нацепил на нос припасенные роговые очки со стеклами без диоптрий.
И зашагал обратно, к воротам. Боковая калитка оказалась открыта, возле дощатого домика на облезлом стуле сидел старичок-охранник. Положив на колено свернутую в несколько раз газету, он черкал в ней огрызком карандаша.
– Высокая башня с сигнальными огнями на берегу моря!
– Маяк!
– донеслось из домика. Внутри играло радио и позванивала посуда.
– Без тебя знаю. Крупное непарнокопытное млекопитающее полуденных саванн. Семь букв, вторая “о”, последняя “г”?
– Антилоп?
– Вторая “о”, последняя “г”, дурень! Э, господин землемер! Крупное непарнокопытное…
– Я геодезист, а не зоолог, - сказал Рамиро.
– Доброго дня вам, кстати.
– Доброго. Измерять наши колдобины приехали?
– Будут новый корпус строить на берегу отстойника.
– Старые бы цеха починили, с войны в руинах стоят… А вот автора эпической поэмы рубежа девятого-десятого веков, описывающей становление дарской государственности знаете? Эм… восемь букв, последняя “о”?
– Арвелико Златоголосый.
– Подходит!
– восхитился дед.
– Интеллигенция! Вот она - польза образования!
Рамиро свернул с грунтовки и зашагал к водоему.
Пруд был площадью около двух акров. Стоячая вода цвела грязно-желтой пузырящейся бурдой, среди бурды плавал мусор - гнилые доски, проволока, ветки, затянутые белесыми обрывками, словно кто-то накидал в пруд грязной марли. Одиноким полумесяцем лежала в пене старая покрышка. Отвесные бетонные берега исполосовали следы отступающей воды, пучки серой заскорузлой тины торчали меж вертикальных швов.
Рамиро поставил теодолит, нагнулся к нему, покручивая какие-то верньеры. Пользоваться им он не умел, ну и ладно. Охранники тем более не знали, в какой конец трубки там надо смотреть.
Противоположный берег оказался плотиной, земляной вал, облицованный бетоном, размыкался металлическим
За воротцами угадывалось что-то вроде оврага, или пересохшего русла. Отсюда был виден проблеск воды за деревьями заросшего оврага - Бешенка прихотливо петляла по округе, такая близкая и совершенно недоступная. Стоячая и затхлая вода в пруду никак не соприкасалась с рекой и, согласно документам, которые Рамиро раскопал в архивах, ее использовали для заводских нужд, а еще поливали сосновые делянки, вон они топорщатся на том берегу. По бетонным плитам тянулись трубы оросительной системы.
Рамиро прищурился, вгляделся - но поверхность пруда оставалась неподвижной.
Он решил, что увидел достаточно, сложил треногу теодолита и пошел обратно к машине.
***
Ньет завис в толще воды, вытянув руки и растопырив когтистые пальцы с перепонками. Прозрачные блескучие плавники развернулись плащом, встопорщились шипы на хребте.
Море было сладким, гулким, огромным, с маячившим далеко внизу дном. Он плыл уже много дней, не считая, не разбирая потоков, лишь ощущая чувствительным небом и языком перемену температуры и плотности воды, мелкие частицы придонного ила, облака планктона.
Море лежало в огромной чаше, как желе - пластами. Море мелко и часто дышало, отражая в себе небо. Но Ньету нигде в нем не было места.
Вся эта безбрежная, покрытая небесами, вода была уже поделена его народом.
Покружив в прибрежных областях, Ньет понял, что надо плыть вперед, не останавливаясь. Всюду были фолари: огромные, древние, медлительные - как рассказывал Мох, или стаи мелких, шустрых и злых. Все, что ему удавалось, это поспешно поохотиться в негостеприимных водах, урвать рыбину-другую. Потом налетали местные и гнали его прочь, как заблудившуюся селедку. Никто не хотел говорить. Спал он как акула, на плаву, не прекращая движения ни на миг.
Вот и сейчас злющая фоларийская девка вытаращилась на него, метнувшись со дна, как хвостатая молния. Тоже растопырилась, не сводя с пришлеца неподвижные темные глаза. Оскалила игольчатые зубы.
По бокам ее ходили люминесцентные зеленоватые пятна, нервно сжимаясь и тут же расплываясь большими кляксами. Волосы облаком колыхались вокруг плеч и головы, слабо светились.
– Я плыву!
– крикнул Ньет, пронизав толщу воды безмолвной вибрацией.
– Я не остаюсь!
– Пшшшел отсюда.
Безгубый рот растянулся, как у ящерицы, угрожающе встопорщились наплечные шипы.
– Я плыву! Я ищу Нальфран!
– Пшшшшш!
Ни тени мысли в глазах, только бездумная жадность и ненависть к чужаку.
Морские были совсем дикие. Если бы Ньет не окреп на берегу и не нарастил броню, его разорвали бы в первый же день. А так он только клацнул зубами в ответ, зашипел еще пуще, чем девка, ударил хвостом, отгоняя морскую паскуду подальше. Ничего она не желала знать ни о Нальфран, ни о том, что творится за пределами ее охотничьей территории.