Хитники
Шрифт:
– Глеб, я здесь, – внезапно раздалось в голове у парня. – Поздравляю себя и тебя, наконец-то проклятье невезения снято! И вовремя, ох как вовремя. – Голос был удивительно знакомым, но Глеб не сразу сообразил, кому он принадлежал. И почему звучит в голове, а не где-нибудь поблизости.
– Начинаю высвобождать Стражника из твоего сознания, – деловито сообщил Хитник, – разумеется осторожно и с соблюдением нужных правил. Если будут какие-то побочные эффекты – например, позывы к тошноте, головокружение и общая слабость, то не пугайся, ты не беременный. – Мастер-хак рассмеялся. – Я скажу тебе, когда начнётся, – пообещал
Глеб с благодарностью взглянул на Снюссера – оказывается, хитроумный дед Панкрат втихую, тайно убрал своё проклятье, не привлекая внимания музейного колдуна. И правильно сделал, что тайно… ещё неизвестно, как отреагировал бы на подобную ворожбу сумасшедший Иннокентий. А то, что музейный колдун окончательно и бесповоротно сошёл с ума, у парня сомнений не было – да и не удивительно, при такой-то секретной, одиночной работе! И при таком звуковом фоне: по мере того, как у Глеба восстанавливался слух, вновь становился слышен бесконечный ропот шепчущих голосов.
– Охо-хо, – оглядевшись по сторонам, с явным отвращением промолвил маг Снюссер. – Скажи-ка, милый племяш, что здесь происходит? Наличие убиённых в эдаком месте, к сожалению, наводит на определённые грустные размышления – например, о ритуальных жертвоприношениях с конкретной целью… С какой именно? – Начальник Тюрьмы в ответ лишь желчно усмехнулся.
– Это он кинжал таким образом активировал и теперь собирается уничтожить наш мир, – скороговоркой доложил Федул. – Заменить его на какой-нибудь из законсервированных. – Иннокентий бросил на гнома недобрый взгляд, резко ткнул в его сторону рукой: Федул съёжился в предчувствии скорой колдовской беды. Но… Но, как ни странно, ничего не произошло.
– Дядя! – повысив голос, сказал Иннокентий, – вы чего в чужие дела вмешиваетесь? Немедленно прекращайте отменять мою ворожбу! В конце концов какое вам дело до этих неудачников?
– Да так, понимаешь. Есть кой-какой личный интерес, – уклончиво молвил Снюссер. – И не только к этим двум, но и к ныне существующему миру. А потому, Кеша, хочешь ты того или нет, но я не прекращу ставить тебе палки в колёса. Извини, если обидел.
– Вот как, – засовывая кинжал за ремень брюк, зло прищурился Иннокентий, – значит, война?
– Непременно, – весело согласился дед Панкрат. – Готовь уши, племянничек, ужо оттаскаю так оттаскаю!
Дальнейшее произошло на удивление быстро. Впрочем, как решил Глеб, схватка двух сильных колдунов и не может быть затяжной по определению – если, конечно, они сошлись биться всерьёз, а не демонстрировать своё умение за деньги, на потеху публике. И потому развернувшийся перед двумя зрителями магический поединок напоминал не постановочный «бой без правил», но жестокую уличную драку, где все средства хороши.
В ход пошло всё умение магов, все их познания в разрушительном колдовстве: вначале они обменялись частыми ударами молний, залпами колючего града и сбивающими с ног порывами грозового ветра – однако, вмиг создав перед собой защитные стены, оба чародея остались целыми и невредимыми.
Едва только сверкнула первая молния и грянул раскатистый гром, Глеб не на шутку испугался что в пылу разборки – ненароком, случайно – может крепко достаться и ему с Федулом. К счастью, удары были точечными,
Следующими в схватке были использованы фаерболлы – и огненные, и замораживающе-ледяные – озарившие Музейную Тюрьму разноцветными магниевыми вспышками. Но, как и предыдущие погодные чудеса, колдовские шары не нанесли магам никакого вреда: то ли силы у обоих чародеев были равные, то ли они ещё не разгулялись как следует. Похоже, верным оказалось последнее – потому что вскоре в ход пошла совсем иная магия, не столь зрелищная, но гораздо более действенная. Отчего весь предыдущий колдовской бой показалась Глебу всего лишь разминкой перед основной частью поединка.
Дальнейшее происходило в полной тишине и молчании. Больше не было ни артиллерийского грохота молний, ни стонущего завывания ветра, ни змеиного шипения летящего града, ни гулких хлопков взрывающихся фаерболлов, ничего. Только слышимое даже в укрытии громкое дыхание сражающихся магов да их редкие невнятные вскрики – то ли от боли, то ли от боевой ярости, кто знает.
Сейчас колдуны вовсе не напоминали воинов-профессионалов, вышедших на финальный поединок и для начала поочерёдно обменивающихся ударами мечей по прочным щитам, нет. Нынче Спящий Дед и начальник Тюрьмы были похожи на разгорячённых дуэлянтов-фехтовальщиков и не помышляющих о каких-либо щитах! Потому что лучшая защита – это нападение.
Что в этот раз использовали маги, Глеб толком разглядеть не смог. Да и немудрено: оба колдуна управляли чем-то нематериальным, почти невидимым, оставляющим за собой в воздухе хорошо различимый след – фосфорно-зелёный у Снюссера и насыщенно-голубой у Иннокентия. А ещё это нематериальное, судя по тем оставленным следам, могло практически мгновенно менять свои размеры и форму.
Удары наносились и колющие, и режущие, и словно хлыстом – с оттяжкой – а иногда и двумя руками, с размаху, будто дубинкой; Глеб слыхом не слыхивал о подобном оружии! Выглядела драка весьма эффектно, особенно с учётом того, что дед Панкрат и впрямь оказался не по годам резвым: пусть и с развевающейся бородой, и с хлопающей подолом распашонкой – он всё равно напоминал вечно молодого Джеки Чана. Неожиданные прыжки, подсечки и непредсказуемые выпады противника явно раздражали музейного колдуна: в пылу драки он потерял свою щёгольскую шляпу-котелок и почти все пуговицы на сюртуке. А вскоре – и чародейный перстень.
Один из хлыстовых ударов зацепил Иннокентия по руке; сорванный невидимой плетью золотой перстень, на лету ало блеснув рубином, улетел к мирам-коконам, почти к ногам Глеба. Упустить столь ценный трофей рачительный Федул, разумеется, не мог: невзирая на происходящее неподалёку от них, гном пружинным чёртиком выскочил из-за «веретена», подхватил находку и, показав начальнику Тюрьмы язык, удрал на прежнее место. Впрочем, Иннокентий в пылу битвы пропажи не заметил – он всё также продолжал сражаться не на жизнь, а на смерть. Но только теперь в ином, не скрываемом магией обличии.