Хмара
Шрифт:
— Ты пойдешь на площадь?
— Конечно. Полезно послушать, что говорит начальство. Только не приглашают меня ни под расписку, ни без расписки…
Сказал — и вздрогнул: за окном промелькнули зеленые мундиры. Полицаи вошли в сенцы, опрокинув у двери пустое ведро — оно загрохотало, загремело по ступенькам.
— Эй! — зычно раздалось в сенях. — Кто тут живой? Куды вы к чертям поховались?
Никифор резко поднялся с лавки и шагнул к двери. Приходилось самому принимать гостей, потому что Дарья Даниловна ушла на Мамасарку стирать белье.
— Сюда, —
Полицаи вошли в горницу. Огляделись. Глазами ощупали Зою. Потом принялись рассматривать Никифора. Один — высокий, горбоносый, с трезубцем на мадьярской пилотке (все остальное обмундирование было немецкое) — спросил у Никифора, щуря выпуклые с наглинкой глаза:
— Это тебя, что ли, думали арестовать? Ты — племянник Козловой.
— Я. А что про меня думали, того не знаю, — сдержанно ответил Никифор.
Он сам поражался собственному спокойствию и лениво-независимому тону, тогда как все внутри было напряжено. Зная, что пятеро из арестованных отпущены домой, Никифор сделал вывод, что теперь и он может жить без опаски. Безопасность, конечно, относительная, но все-таки…
С бесцеремонным любопытством разглядывали полицаи Никифора. Он, в свою очередь, рассматривал полицаев. Те первыми отвели глаза в сторону.
— На! Прочитай и подпиши, — сказал горбоносый, протягивая Никифору карандаш и лист бумаги, уже испещренный многими росписями. — И за хозяйку распишись. Чтоб булы на площади ровно в двенадцать.
— Ровно в двенадцать и ни минутой позже, — откликнулся Никифор, склоняясь над бумагой.
Однако эта безобидная фраза почему-то вывела из себя горбоносого.
— Ты не больно шебурши тут, — сказал он с вызовом и, грубо толкнув Никифора, взял у него лист. — Если тот раз тебе повезло, так в следующий сцапаем как миленького… Я, ить, помню, как ты в сельуправу спервоначалу заявился — сам не сам, рожа козырем. Надо было тогда еще не выпускать тебя из кладовки.
Горбоносый явно провоцировал Никифора на ссору. Он ждал, что Никифор ответит ругательством, как это было тогда, в сельуправе. Тогда Никифор сумел ошарашить полицаев, но пойди он на это сейчас, его, пожалуй, арестовали бы за оскорбление представителей власти при исполнении служебных обязанностей.
Хоть и трудно было Никифору сдержаться и клокотал в нем гнев, сказал, растягивая слова от старания казаться спокойным:
— Мой долг помогать немецкому командованию бороться с врагами нового порядка, под какой бы личиной они ни скрывались. — Никифор сделал небольшую паузу и пристально посмотрел на горбоносого; смотри, дескать, хоть ты и полицай, но и тебя можно загнать на скользкое месте. — Я буду на площади ровно в двенадцать и ни минутой позже. Бывайте здоровы.
И повернулся спиной. С каким-то незначащим вопросом подошел к Зое, не обращая внимания на полицаев.
Кто знает, как текли мысли горбоносого, когда он слушал Никифора и видел, что тот не испугался угроз. Может быть, он думал, что племянник Козловой имеет основания вести себя так независимо — есть у него, должно, сильная
— Ох! — Зоя перевела дух. — Как ты можешь так!.. Я столько страху натерпелась. Ведь Карпо это… Чуриков был!
— Откуда мне знать, где Карпо, а где Чуриков, — пошутил Никифор, взглядом провожая в окно удалявшихся полицаев.
— Карпо Чуриков! Это первейшая на селе сволочь, а ты с ним так разговариваешь…
— А как мне следовало говорить? — улыбнулся Никифор.
Во дворе послышались торопливые шаги, в комнату вошла Дарья Даниловна, запыхавшаяся, с тазом мокрого белья в руках.
— Полицаи были? — спросила она, с видимым усилием подавляя волнение.
— Все в порядке, тетя Даша, — поспешил ответить Никифор. — Передавали вам привет и велели нам быть к двенадцати часам на базарной площади, где состоится митинг в честь годовщины порабощения… тьфу!.. освобождения Знаменки.
Зоя рассмеялась. А Дарья Даниловна, не выпуская из рук таза с выстиранным бельем, тяжело опустилась на лавку. Сквозь морщинистую коричневую кожу щек проступила бледность, на висках бисеринками блестела испарина.
— Вам плохо, тетя Даша? — бросилась к ней Зоя. Отстраняясь, женщина тихо проговорила:
— Нет, ничего… Спасибо! Устала я что-то, пока стирала… Спина болит, неги-руки трясутся.
Никифор, двигая желваками скул, опять отошел к окну. Зоя старалась отвлечь Дарью Даниловну от черных мыслей, тараторила о пустяках, вызвалась помочь развешать во дворе белье.
Понятно, не в усталости дело было и «ноги-руки» тряслись у Дарьи Даниловны не от этого. Увидела полицаев у хаты — подумала плохое, взволновалась. Ведь каждую минуту можно ожидать разоблачения. И если он, Никифор, измотался от непрерывного нервного напряжения, то что должна чувствовать пожилая женщина?!
«На фронте и то легче, — думал Никифор, прислоняясь лбом к оконному стеклу. — Окончится атака или бомбежка — потом чувствуешь себя до поры до времени в безопасности. Кругом свои, там не ждешь ни предательства, ни подвоха. Здесь же не знаешь, с какой стороны обрушится на тебя беда, и находишься в постоянном напряжении».
Подумал Никифор и с том, что сегодняшний пустяковый случай смешно сравнить даже с мелкой перестрелкой на фронте. А сил духовных встреча с полицаями взяла не меньше, чем подожженный под Уманью фашистский танк. А что стоило это Дарье Даниловне и Зое?
Когда Никифор, Зоя и Дарья Даниловна пришли на площадь, там собралось сотни две жителей. В центре площади под присмотром вооруженных полицаев несколько мужчин копали квадратную яму, возле сколачивали помост из досок.
Кроме землекопов, плотников и следивших за ними полицаев, в центре площади не было никого. Публика жалась к заборам и проулкам. Среди собравшихся прохаживались полицаи, щупая взглядами руки и карманы. Боялись, видно, появления листовок. Заметив это, Никифор усмехнулся и еще раз пожалел, что узнал о празднестве слишком поздно.