Хмель
Шрифт:
– Так ли?
– Точно. А чего же ждать от буржуазии? Чтобы сама разбуржуазилась – заводы, фабрики и капиталы отдала народу?
«Пожалуй, он прав, – подумал Арзур. – От буржуазии добра не ждать, сама себя не ликвидирует. Так же случилось в Мексике. Шесть лет гражданской войны, а помещики взяли верх».
– Таких прапорщиков не было в мексиканской революции, – признался Арзур.
Тимофей смутился, пробормотал, что таких немало в гарнизоне. Сама революция учит.
– Суровая академия.
– У нас сегодня заседание исполнительного комитета Совета. Приходите.
– Со взводом на
– Ну, а как же? Иначе нельзя. Говорю же: атаман казачьего войска начинает хитрить. Приготовили похороны к заседанию Совета.
– Похороны?
Тимофей взглянул на часы.
– Начались уже. Есаула Могилева с жандарским ротмистром Трусковым, и с женою Трускова, и с его сыном – четыре гроба сразу. Могилева при побеге застрелили, ротмистр Трусков сам себя прикончил. И записку оставил: «Россия гибнет: лучше смерть, чем власть жидов и уголовных преступников, освобожденных из тюрем. Граждане, опомнитесь! Всех честных людей России ждет насильственная смерть от рук разбойников» – и всякое такое, подходящее для жандарма. Я его помню, Трускова! Измолотил меня в тринадцатом году при допросе, думал, сдохну. Месяц в тюремной больнице отлеживался. А вот теперь, видите, когда сама земля ушла из-под ног, и жену отправил на тот свет, и гимназиста сына, а потом себя. Чисто сработано, по-жандармски.
Аинна злилась. То белые ромашки захватили Арзура Палло, то прапорщик. Хоть не выходи на улицу. И никакого к ней внимания, как будто ее нет. «Хамство, и больше ничего. Прапорщик, а воображает о себе! Как будто он лидер партии. Терпеть не могу нахалов. Из хамов хам».
Прапорщик все-таки заметил Аинну и, обращаясь к ней, спросил, дома ли Дарьюшка?
– Где же ей быть?! – вздула губы Аинна. Тимофей еле промигался и ушел.
– Мужлан!
– Ты злая, детка.
– Терпеть не могу хамов. Прапорщик!
– Голова у него крепко привинчена. Если бы в мексиканской революционной армии были такие прапорщики, народ выиграл бы революцию. Самое главное для революционера – не спутать адреса друзей и врагов. А это очень важно – не спутать адреса. Ну, а теперь пойдем домой. Надо подготовить выступление на Совете.
– Речь?
– Что-нибудь придумаю. – И, помолчав, прислушиваясь к собственным хрустящим шагам, дополнил: – Надо же разобраться в собственном умственном хозяйстве.
– Я буду твоей секретаршей, майор.
– Быть по сему. Хотя по законам совести и революции это нечто сродни эксплуатации?
– Эксплуатируй! – махнула рукой Аинна. – Чему быть, того не миновать. Терпеть не могу «третьего лишнего».
– Все зависит от тебя, детка.
– Не зови меня деткой.
– Ну, а если ты совершеннолетняя и принимаешь революцию, то и прапорщика должна принять. Он настоящий парень.
Аинна примолкла. Ей тоже надо пересмотреть свое умственное хозяйство, если Арзур Палло со всеми своими шрамами и рубцами в сердце требует, чтобы она поняла и «приняла» прапорщика.
– Сделаю так, как ты хочешь.
– Делай так, как подсказывает тебе сердце, совесть и здравый рассудок, – уточнил Арзур Палло.
VI
Трубная, стонущая музыка. Черная, мутная, клокочущая толпа запрудила Театральный переулок,
От Благовещенской улицы по Театральному текли люди, переливаясь через Воскресенскую.
Взвод солдат, щетинясь штыками, остановился на перекрестке.
Прапорщики Окулов и Боровиков совещались: как им быть? Главное, не поддаться на провокацию казаков и долгогривых семинаристов в черных сутанах до пят. И сколько же тут собралось обывателей! Только не было милиционеров Комитета общественной безопасности. Оно и понятно: недавно созданная милиция, оглядываясь через левое плечо на попранную полицию его императорского величества, еще не уяснила, как ей поддерживать порядок в городе с царствующим двоевластием. Кого миловать, а кому под микитки насовывать? Побьешь совдеповца – похвалят комитетчики; прижмешь комитетчика – похлопают по плечу совдеповцы. А не лучше ли – ни тех, ни других? И милиция каждый раз, если возникали митинги, шествия, отсиживалась по бывшим полицейским участкам – так покойнее.
Гроб с телом есаула Могилева, «убиенного разбойниками», вынесли из ограды под трубный рев духового оркестра и установили на двух столах возле ворот.
Знамен не было, хоругвей также, но ораторы нашлись. Один за другим вылезали из толпы и горланили, что вот-де пришла погибель для православного христианства – без суда и следствия расстреливают.
– Христиане православные! Внемлите гласу божьему! – хрипел детина в суконной поддевке. – Погибель будет, погибель! Советы депутатов объявились, чтоб резню учинить! Внемлите!..
Родственники есаула Могилева – пожилая жена в черном, мордастая дочь на выданье, невестка с младенцем на руках и сын – чиновник городской думы – подвывали на весь переулок, чтобы добрые христиане прониклись скорбью и печалью.
Гроб окуривал ладаном дьякон, длинный, с бычьим голосом, покрывающим гундосое тявканье священника, скрюченного старичка, затертого толпою.
Со стороны Гостиной, от Песочной, двигалось похоронное шествие с тремя гробами Трусковых. Обитые черным крепом, гробы качались на руках почтенных горожан. Голова ротмистра Трускова утопала в живых цветах, доставленных из домашней оранжереи миллионщика Гадалова – «свой свояка видит издалека».
Три гроба должны были соединиться с гробом есаула Могилева, но Театральный переулок до того был забит, что шествие как в стену уперлось и остановилось, закрыв проезд по Гостиной. Три деревянных креста сплылись в кучу, касаясь один другого над обнаженными головами православных обитателей дремотных деревянных домиков с подслеповатыми окошками, пугливо глядящими в суетный мир. Слышался бас соборного дьякона, толстого, гривастого, с увесистым кадилом, а рядом с ним подвывал фальцетом священник Покровского собора отец Афанасий, известный в Красноярске с девятьсот пятого года своими погромными проповедями, призывавшими православных к удушению «жидов-иудеев, посеявших на ячменном поле христианства плевелы сатаны, бунтовщиков-мазутчиков, за убиение которых сам господь вознаграждает блаженством на небеси».