Холод 2
Шрифт:
Главное, на что напирали сторонники обороны — это численный перевес сил противника. Если у нас в расположении имелось около трёх тысяч дружинников, то у Гостомысла — четыре или даже пять. Соответственно, больше и светлейших. При таком раскладе, нам будет сложно выиграть этот бой.
Однако сторонники открытого столкновения, среди которых был и Вячеслав, тоже имели разумные доводы. Вячеслав утверждал, что засесть в крепости — значит добровольно загнать себя в угол. Противник отрежет все пути сообщения и просто подождёт, пока наша армия не перемрёт с голода. Так не лучше ли ударить и нанести врагу хоть какой-то урон, а в
На это возражали, что главное для нас — продержаться до момента, пока царь вмешается и прекратит конфликт, рассудив обе стороны. Но Вячеслав не верил в справедливое решение монарха, хотя некоторые бояре уповали именно не наго.
— Что, если предатели оклевещут нас? — спрашивал Вячеслав. — Что если государь прислушается к их лживым речам? Тогда нас объявят мятежниками и разбойниками и пошлют против нас регулярные войска. Нельзя полагаться на волю случая. Мы должны сами, своими силами покарать отцеубийцу. Он решил наступать? Хорошо. Мы выйдем и сразимся. Я не собираюсь сидеть и ждать, пока нас заморят голодом, я не допущу, чтобы Гостомысл разгуливал по нашим землям и переманивал на свою сторону бояр и сынов их. Он скажет: «Смотрите, эти трусы нос боятся высунуть из крепости. Значит, правда не на их стороне». И за кем тогда пойдут бояре и сыны их? К чьему войску примкнут? Я не допущу этого.
Спор шёл долго, но в конце концов, Вячеславу удалось убедить глав родов последовать его стратегии. В итоге уже поздно ночью было решено выводить армию из города и встретить Гостомысла на полпути к Острино. Вячеслав намеревался навязать брату сражение на склоне холма, расположив свои войска на вершине и заставив Гостомысла идти на штурм.
Эта идея понравилась многим. Теперь оставалось ждать пока Гостомысл начнёт наступление.
Я стоял, облокотившись на чугунные перила, и смотрел на мутную воду, что текла по узкому каменному каналу. Вечерело, на улице было слякотно и сыро. Обглоданный снег лежал вдоль дороги, разлагаясь под серой зябкой моросью, что временами исторгала из себя простёршаяся над городом сизая рвань облаков. По другую сторону улицы толпились домики, понуро глядя мне в спину мутными окнами. Мимо то и дело проходили горожане в заляпанных грязью плащах, и нет-нет, да пробегала упряжь лошадей, таща по лужам карету или телегу. Вечерело.
Анастасия согласилась встретиться здесь, на набережной, в старых кварталах. Я приехал пораньше и теперь задумчиво таращился на воду, ожидая свою невесту.
Мысли мои крутились вокруг состоявшегося сегодня днём разговора с представителем следственного отдела. Представитель этот был не менее уродлив, чем приор, с которым я столкнулся в Ярске. Задаваемые им вопросы касались в основном происшествий в Ярске, пожара в монастыре и появления болезни. Кажется, следователь меня ни в чём дурном не заподозрил, но всё же намекнул, что надо ещё как-нибудь встретиться и пообщаться. Вячеслав уверял, что беспокоиться по этому поводу не стоит, но я-то знал, что угрозу, исходящую от следственного отдела, нельзя сбрасывать со счетов. Братья до сих пор жили в старых реалиях, когда церковь редко совала нос в дела светлейших. Теперь всё изменилось.
Но у меня уже созрела идея, как решить проблему. Я намеревался избавить город от следственного отдела, но, разумеется,
Позади раздалось пыхтение и на дороге остановился паровой экипаж. На облучке сидели двое мрачных мужиков в плащах и треуголках. Дверь открылась, и из кареты вышла миниатюрная девушка. Поверх синего платья был накинут плащ, который она зябко запахнула, когда оказалась на улице. На голове красовалась шляпка, кокетливо сдвинутая на бок. Я сразу узнал это почти детское личико с пухлыми губками, хоть и видел лишь раз, да и то во сне-воспоминании.
Настя оглянулась по сторонам и, подошла ко мне.
— Ну привет, — первым поздоровался я.
— Даниил? Неужели это, и правда, ты? — Настя глядела на меня своим ясным взором. Она была взволнована и рада одновременно, и даже не пыталась скрывать эмоций. — Все думали, ты пропал, а потом ещё слухи пошли, будто тебя убил твой старший брат. Я ужасно расстроилась. Почему ты никому не сказал, что уезжаешь?
— Пройдёмся, — предложил я, и мы медленно побрели по набережной. — Были причины. Сама-то как?
Мрачный тип, что сидел рядом с шофёром, слез с облучка и последовал за нами, держась на почтительном расстоянии. Видимо, телохранитель.
Один тот факт, что Настя явилась, уже говорил о том, что она вряд ли замешана в покушении и не знает о произошедшем. Если б было, что скрывать, она, скорее всего, попыталась бы избежать встречи с воскресшим Даниилом, у которого имелись все основания подозревать её. Да и говорила она очень искренне — то ли роль так хорошо играла, то ли действительно девушка была не в курсе.
Она немного рассказала о суматохе, начавшейся в Великохолмске после смерти Святополка и о том, как её отец вместе с ещё несколькими родственниками решили поддержать Вячеслава.
— Твой старший брат поступил подло, — сказала Настя, — он должен поплатиться. Мой отец уверен в этом, и я — тоже. Надеюсь, Вячеслав и Мстислав отомстят.
— Много чего интересного без меня произошло, — заключил я.
— Так почему ты уехал, никого не предупредив? — вернулась к первоначальному вопросу Настя.
— Потому что меня пытались убить, — ответил я.
— Убить?! Но кто? — глаза девушки округлились от удивления. — Гостомысл?
— Вот я и хочу, чтобы ты мне ответила на этот вопрос. Я получил от тебя письмо, в котором ты назначила встречу во Сне. Было такое?
Настя часто захлопала глазами.
— Нет... Нет, я не отправляла тебе письмо, — проговорила она испуганно. — Клянусь! Я не делала этого. Я хотела, да, но не перед пробуждением же. Перед пробуждением никто не ходит в Сон. Ты же не думаешь, что я могла так поступить? Я бы никогда...
— Да успокойся ты, — прервал я её. — Я в курсе. Просто кто-то узнал о наших планах и воспользовался ими. И этот кто-то, скорее всего, из твоей семьи. Вот я и хочу, чтобы ты сказала, кто это мог быть.
— Но я не знаю, — растерянно пробормотала Настя. — Моя семья не могла так поступить. Это ужасно.