Хомуня
Шрифт:
Притихнет толпа, смахнет слезу какая-нибудь жалостливая вдова, нальет полную берестяную кружку хмельной браги и поднесет Евигрию.
— Выпей за упокой душ их, отец Евигрий.
Не успеет он опрокинуть одну, ему сразу подадут другую, третью…
Потом, бросив неизменную фразу «Веселитесь, дети мои, да бога чтите», спустится к Днестру помочь людям снести на берег коробы со снедью, корчаги и бочонки с медами и медками, сброженными с ягодными соками, с вином, привезенным купцами специально для этого праздника. Не успеет Евигрий спуститься к реке, а за спиной его уже раздаются первые удары бубнов, — будто вернулись давние времена, — поют сопели и гудят струны, раскупориваются бочонки, раскрываются коробы со снедью.
Если пройтись по лугу от братчины к братчине, можно найти себе
Постный стол для христианина привычней — в иной год до двухсот шестнадцати дней церковь побуждает человека поститься, — а потому постный стол и богаче. Тут тебе и щучина росольная с хреном, щучина живопросольная, схабы белужьи, осетрина шехонская, лещи и стерляги паровые, спины нельмежьи, тавранчук белужий, плотицы росольные, икра осетрья свежая, икра стерляжья, ксени белужьи пресносольные и другая рыба — отварная, вяленая, соленая, запеченная, реже — жаренная на конопляном, ореховом, маковом, а то и привезенном деревянном — оливковом — масле; тут и овощи — капуста, репа, редька, огурцы; и грибы — соленые, квашеные, вареные: грузди, рыжики, опята, белые, сморчки, печерицы (шампиньоны), и не навалом, а каждый готовится и подается по отдельности; и все это естся с разными травами — крапива, сныть, щавель, лебеда, дудник; сдабривается луком, чесноком, петрушкой, анисом, черным перцем, гвоздикой, имбирью, кардамоном, корицей, шафраном, аиром; тут и черный, ржаной, ноздреватый и духовитый хлеб на квасной закваске, и дежни, караваи, хлебцы постные, лавашники, сочни, блины, пироги, оладьи; тут и заедки — сладкие блюда — ягодно-медовые пряники и разные виды медово-мучного непеченого, сырого, но сложенного особым образом теста.
В Новгород-Северском погасили огни, подчистую выгребли из печей золу, вынесли ее во дворы и огороды, водой залили остатки тлеющих углей. Во всем городе не осталось ни одной искры, потушили даже лампады у образов. На конную площадь со всех домов несли охапки соломы и хвороста. Там, недалеко от городской стены, у южных ворот, вбили в землю две дубовые сваи — на четверть сажени одна от другой, — наверху каждой вырубили углубления, в которые вложили поперечную — в руку толщиной — балку, по краям обмотанную просмоленной паклей и старым засаленным тряпьем.
А на улицах, примыкающих к конной площади, в это время уже накапливался скот, задержанный в базах по случаю праздника, хозяева ждали, пока старики добудут живой священный огонь, подожгут солому и хворост, сложенные у ворот, чтобы через священное пламя перегнать стадо на пастбище, очистить коров и лошадей от скверны, не допустить мора.
От него же, от живого огня, предстояло возжечь и погашенные домашние очаги, и Ярилово колесо, и купальские костры на лугу, для которых там уже готовились хворост и сухие дрова.
Хомуня с самого начала вызвался помочь старикам установить это нехитрое сооружение для добычи живого огня, вместе с ними готовил сваи и вбивал их в землю. Дело это оказалось далеко не простым и потребовало довольно много времени. То ли место выбрано неудачно, то ли оттого, что уже давно не было дождей и поэтому земля превратилась в камень, но с какой бы силой Хомуня ни колотил молотом, дубовая свая лишь звенела, поддавалась слабо, не хотела углубляться в почву.
С дощатого настила, положенного на высокие козлы, Хомуня украдкой поглядывал на пристань, где народу становилось все меньше и меньше, за Днестр, где поп Евигрий уже давно закончил читать свою ежегодную проповедь, и народ, рассыпавшись по всему лугу, делился на братчины, стелил скатерти, из хворосту и сухих бревен выкладывал костры.
Хомуня боялся одного — перевозчики подберут оставшихся на пристани людей, причалят свои ладьи к противоположному берегу реки и откажутся плыть за опоздавшими — кому захочется садиться за весла, если вино уже будет пениться
Дед Словен, ветхий, белоголовый, с редкой, будто выскубленной бородкой, и сам тщедушный, маленький, сидел на заборале — на верхней площадке городской стены, спиной как-то сумел втиснуться в узкую бойницу, — был главным распорядителем, указывал, как забивать сваи, вытесанные из сухого дуба, твердого Перунова дерева, как на них рубить в обло — делать полукруглый паз для поперечной балки. Словен сразу заметил беспокойство и нетерпение Хомуни, нахмурился. Он уже раскрыл свой беззубый рот, хотел прикрикнуть на Хомуню, чтобы не крутил головой, смотрел куда следует да. посильнее колотил молотом, но, видно, раздумал. Лишь глаза, светлые, водянистые — выцвели за долгие годы — пристально смотрели на отрока, и рот так и остался открытым. То ли не захотел гневить бога, портить праздник себе и отроку, то ли пожалел, увидев его прилипшую к спине, мокрую от пота рубаху. Наверное, пожалел, потому что, не отводя глаз от Хомуни, зачем-то сверху вниз провел ладонью, по остроносому своему лицу, жидким усам и бороде, будто смахнул нахлынувшую злость, сказал:
— Успеешь за Днестр, без живого огня не начнут праздника. Подождут.
Хомуня улыбнулся Словену, еще усерднее замахал тяжелой кувалдой.
Свая гудела и постанывала. Однако, хотя и медленно, но с каждой минутой все глубже и глубже погружалась в землю. И земля принимала ее в свои объятия, стискивала так крепко, что, казалось, сухое бревно по воле богов пустило корни и крепко уцепилось ими за подземельные камни.
В народе говорят, будто в давние времена, когда еще не родился прадед того человека, который построил здесь первый дом, на этом месте стоял самый высокий дуб. По нему можно было забраться на небо, но люди боялись даже приблизиться к священному дереву, лишь издали поклонялись ему. Однажды разыгрался сильный ветер и вырвал дуб с корнем, но не повалил его на зеленые травы, а поднял ввысь и погнал по синему морю — безбрежному воздушному океану. И тогда это священное дерево превратилось в полногрудую облачную деву, красавицу неописуемую. Увидел ее громоносец Перун, загорелся к ней пламенной любовью и в тот же миг пронзил ее насквозь быстрой молнией — плодотворной огненной палицей. И растаяла полногрудая красавица в объятиях грозного Перуна, дождем пролилось его семя на землю, от него и пошло произрастать изобилие плодов и всякое довольство.
До прихода христианских проповедников русичи творили суд и правду только под старыми могучими дубами, под их сенью всегда изрекались приговоры, навеянные не прихотью жреца или князя, а внушением Перуна. Такие дубы окружались крепкою оградою, и, кроме жреца, войти за ограду мог только тот, кто захочет принести жертву Перуну, или тот, кто ищет спасения от смертельной опасности.
Хомуня закончил бить сваи, острым топором-саморубом сделал углубления — в точности, как велено, — вложил в них поперечную балку и усмехнулся тайно, чтобы не увидел Словен. Получилось так, будто соединились Перун и его полногрудая дева: свая — жена, поперечная балка — муж.
Дед Словен подал Хомуне маленькую корчагу с чуть загустевшим конопляным маслом.
— Плесни туда Перунова семени, так возгорится быстрее.
Когда все было готово, Словен покинул свой пост, сбежал по лестнице вниз, сам пристроил на балке прочную пеньковую веревку — трижды обогнув ею поперечину, расставил людей — по шесть человек на каждый конец пеньки. По команде Словена, дергая веревку то в одну, то в другую сторону, они начали быстро вращать балку, пока от трения не появился живой священный огонь — загорелись масло и пакля в углублениях свай.
Этим огнем и подожгли кучи соломы и хвороста, сложенные у ворот. Потом, перекрестившись, дед Словен запалил приготовленный заранее пеньковый витень, хорошо пропитанный смолой и салом, подал его Хомуне.
— Ступай на пристань, лодка ждет тебя, вези людям живой огонь. Притомились, поди, на лугу…
Небольшая, быстрая на ходу, четырехвесельная лодка за несколько минут доставила Хомуню к противоположному берегу. Высоко подняв палку с горящим пеньковым витнем, Хомуня спрыгнул на землю и побежал к взгорку, где на высоком ясеневом столбе блестело на солнце желтоватое колесо.