Хозяин Чёрной башни
Шрифт:
– Ради бога, полагаю, что вчера вечером вы приняли мои слова всерьез, – воскликнул он. – Я недооценил свои собственные таланты!
Я почувствовала, как кровь отхлынула у меня от щек, но говорить была не способна. В это время его глаза осмотрели меня с головы до ног с невыносимо оскорбительным изумлением.
Наконец он заговорил:
– Если хотите, оставайтесь. Но, ради справедливости, прошу вас помнить, что я никогда не упоминал о женитьбе.
Я подняла руку и ударила его по лицу. Он отодвинулся на несколько шагов, чего не делал даже под ударами Эндрю. На его бледной щеке, той, что
Я отвернулась и обнаружила, что смотрю на измятые оборки рубашки Рэндэлла. Значит, он слышал... он слышал все. Но мне было все равно. Мне было все равно, даже когда он взял мою руку своей жирной рукой собственника и притянул меня к себе.
– Мальчишка ранен не так уж тяжело, – сказал он голосом, в котором слышалось удовлетворение. – Нужно позвать слуг, Дамарис, чтобы отнести его наверх.
– Он не найдет убежища в моем доме, – холодно заявил Гэвин.
– Он должен найти его здесь, нравится вам это или нет, – с насмешкой произнес Рэндэлл. – Если вы выставите его из дома, он может умереть, а если он умрет – святые небеса! – я прослежу за тем, чтобы магистрат выдвинул против вас обвинение в убийстве, сэр! Не беспокоитесь, мы все покинем ваш гостеприимный дом так быстро, как только сможем, не так ли, Дамарис?
Мы приблизились к леди Мэри, которая была близка к обмороку. Лицо, обращенное ко мне, показалось таким же старым, как и лицо миссис Кэннон.
– Он будет жить, – мягко сказала я. – А теперь пойдете со мной, а слуги позаботятся о нем.
В зале не было звонка, так что я подошла к двери, высунула голову наружу и изо всех сил своих легких стала звать Ангуса. Я подумала, что он должен быть где-то рядом – отвратительный старый упырь, – и, когда он обнаружил свое присутствие, я дала ему необходимые указания.
Леди Мэри со мной не пошла; она сказала, что не покинет Эндрю. Так что мы остались ждать, пока мужчины водрузили его тело на маленький тюфяк, чтобы было легче его перенести. Эндрю все еще был без сознания; его золотые ресницы были словно шелк на фоне его бледных щек. На его белой рубашке было ужасно много крови, но, поскольку и Рэндэлл и Гэвин в один голос заявили, что рана вовсе не обязательно окажется смертельной, я решила, что она выглядит страшнее, чем есть на самом деле.
Пока остальные суетились у импровизированных носилок, я смотрела, как Гэвин продвигается к двери. Одной рукой он опирался о стену, ноги его не слушались. Что-то больно повернулось у меня внутри, словно больной зуб после долгого затишья снова дал о себе знать. Я заставила себя отвернуться. Ему не было до меня дела. Он дал это понять совершенно ясно.
Рэндэлл тем временем обрабатывал рану мальчишки, его руки двигались с ловкостью, которая меня удивила. У Рэндэлла есть свои достоинства, это несомненно. Как жаль, что ни одно из них меня не интересует.
Когда мы наконец оказались в холле, Рэндэлл позволил себе глубоко вздохнуть.
– Что за сумасшедшая ночь! – весьма неоригинально заметил он. – Ты втянула нас в эту аферу, Дамарис, – ведь речь идет о мести! Ну что ж, сегодня мы можем отправляться в путь, как и планировали. Без всяких вопросив – в этом месте слишком много суматохи.
– Мы не можем покинуть этот
– Что? – Рэндэлл на мгновение разинул рот. А потом, демонстрируя значительно больше сообразительности, чем я ожидала, он проворчал: – Ты действительно думаешь, что Гамильтон... Черт побери все это, Дамарис, лично я не люблю подлецов, но он не может...
– Я не это имела в виду, – произнесла я, прекрасно зная, что лгу. – Но половина слуг сбежала, а остальные по большей части совершенно бесполезны; миссис Кэннон вообще ни на что не годна. Подумай, двое раненых мужчин и девочка-инвалид в доме – я не могу просто взять и покинуть их. Если вдруг что-то случится... Мне очень жаль, Рэндэлл. Отправляйся спать. Ты устал, я знаю.
– Боже, да. Могу хоть сейчас свалиться и уснуть. Может быть, на этот раз, – добавил он с мрачноватым юмором, который был для него нов, – мне позволят провести в постели хотя бы несколько часов. Доброй ночи, моя дорогая. Или лучше – доброго утра.
Он поцеловал меня в щеку, довольно безразлично, и неторопливо двинулся по коридору, почесывая голову; отправился, чтобы лечь в постель и уснуть, ему не было дела до чувств, более горьких, нежели обыкновенная досада. А я даже сомневалась, что буду в состоянии уснуть.
Но, во всяком случае, я сниму наконец свое платье. Оно давило на мои измученные суставы, словно доспехи, и я ненавидела его и на вид, и на ощупь. Когда-нибудь – после того, как я стану избалованной и богатой женой Рэндэлла, – я сошью себе другое бальное платье; может быть, даже бархатное платье. Но только не из зеленого бархата.
Я уже повернула в свою комнату, когда поняла, что четвертая от моей дверь по коридору открыта. И кто-то стоит в дверном проеме. Фигура попыталась спрятаться, но две тонких бледных руки вцепились в дверную раму так цепко, что даже ногти побелели. Аннабель!
– Он мертв? – прошептала она.
– Нет, о нет! Он не умер, он даже не слишком серьезно ранен. Но если бы он был убит, – сказала я, – это была бы твоя вина. Ты навлекла на него все это – ты была причиной дуэли. Если бы ты не пыталась сбежать...
Она подняла на меня глаза, слезы все еще текли по ее щекам.
– Одна из причин, по которым я тебя ненавижу, это то, что ты такая лицемерка. Ты знаешь, почему я вынуждена была бежать. Мой отец собирался сегодня же отослать меня в Эдинбург – с тобой и Рэндэллом.
Я застыла на полдороге – волокла ее в кровать.
– Я не знала! Он не сказал мне об этом ни слова.
– Ну и что, он все равно собирался это сделать. А теперь он не может. – Она хихикнула. – Ты не можешь уехать сегодня, в доме слишком большой переполох. А до того, как ты сможешь уехать, я придумаю что-нибудь еще.
Я уложила ее в постель.
– Делай как знаешь, – сказала я. – Ни ты, ни твой отец меня ни капельки не интересуете.
Оказавшись за дверью, я отерла со своего лица испарину – испарину, причиной которой была не только крайняя усталость. Значит, он намеревался отослать ее. Это объясняло все то, что он произнес на террасе в Глендэрри, и его поцелуи, от которых у меня слабели ноги. Он не мог отослать от себя Аннабель – разве что я уехала бы с ней. Мой отъезд все это время был частью его плана.