Хозяин Чёрной башни
Шрифт:
– Вы, наверное, познакомились с ней после того, как он привез жену в Блэктауэр?
– Не пришлось. Хотя о мертвых – либо хорошо, либо ничего, – медленно ответил мистер Дункан. – Но... я знал Гэвина с тех пор, как он был еще ребенком. Я видел, как он изменился – из парня, который любил посмеяться и от которого дурного слова никто не слышал – ни человек, ни животное, – а как он обращался с лошадьми! – он превратился в такого, как сейчас. Это превращение не иначе как колдовство. И именно она изменила его. Но вы знаете его только таким,
Но я понимала. Нескольких простых слов было достаточно, чтобы представить себе всю картину – столь живую, что я почти могла ее видеть. Мы помолчали. Мистер Дункан уже сожалел о своих опрометчивых словах, а я – я видела призрак, он сверкал на фойе ночного мрака – темноглазый, смеющийся мальчишка, с нежными руками и чистым, необезображенным лицом.
Когда между мной и мистером Дунканом легла тень, мы оба вздрогнули. В дверях стоял Гэвин. Если он и слышал, о чем мы говорили, то не подал виду.
– Эйлин готова ехать, Дункан, – мягко произнес он. – Она попросила меня найти тебя.
Мистер Дункан после нескольких исключительно формальных слов прощания поспешно удалился. Я осталась стоять, опершись на балюстраду. Гэвин присоединился ко мне. Он что-то держал в руке; теперь он развернул это и набросил мне на плечи. Это была моя шаль.
– Благодарю вас, – произнесла я. – Вы хотите ехать теперь же?
– Нет, когда вы будете готовы. Но у нас могут возникнуть проблемы с тем, чтобы вытащить отсюда кузена Рэндэлла и прервать его страстную погоню за удовольствиями. Когда я в последний раз видел его, он был в столовой и насыщался под завязку.
Его голос бы все тем же – хриплым, насмешливым.
– Итак, – сказал Гэвин, нарушая молчание, – завтра вы уезжаете. Каковы ваши планы?
– У меня нет планов.
Его лицо скрывалось в тени, и потому я не могла ясно его видеть, но я думаю, что его брови поднялись в знакомой, полной издевки гримасе.
– Планы есть у кузена Рэндэлла – их хватит на двоих.
– Он может держать их при себе, – коротко ответила я, плотнее запахивая шаль и намереваясь войти в дом.
Рука Гэвина остановила меня.
– Правильно ли я понял, что вы не изменили своего первоначального отношения к Рэндэллу. Уж если вы вызвали его сюда в качестве избавителя, вы, как минимум, должны чувствовать себя обязанной ему.
– Я ничем ему не обязана. Вы это знаете.
– Да, я знаю. Но это лишь прибавляет романтики его галантному жесту. Не долг, но любовь привела его через горы – к вам.
У меня больше не было желания удерживать в душе сентиментальные воспоминания о юности Гэвина. Мне захотелось дать ему пощечину. Я составила в уме весьма остроумный ответ и уже была готова высказать его, но, к моему ужасу, мой язык помимо моей воли произнес слова, говорить которые я вовсе не собиралась.
– Почему вы говорите мне все это? – прошептала я.
– Я не знаю. Полагаю, потому, что я всего лишь человек. Нет, Дамарис, не будем
– Но почему не сегодня?
– У меня есть на то причины, которые я нахожу необходимыми и достаточными, – вежливо ответил он.
Это было уже слишком. Я почувствовала, что теряю самообладание.
– У вас есть причины – у вас, – и так всегда. Вы когда-нибудь думали о ком-то, кроме себя самого? Неужели другие люди – лишь предметы, пешки, которые можно передвигать, согласно вашим капризам?
Он обернулся, протянув ко мне руку:
– Дамарис, пожалуйста... не надо...
– “Пожалуйста, не надо”! – Я беспощадно передразнила его. – Почему бы вам не продолжить, не сказать, что вы на самом деле думаете? Во всяком случае, я скажу. Вы кое-что для меня приготовили? Вы не лучше Рэндэлла – переставляете меня, словно предмет мебели, или лошадь, или... я ненавижу вас обоих! О господи, если бы я только была мужчиной и могла... могла...
– Этого желания, моя дорогая, я разделить не могу, – произнес Гэвин, и я неожиданно поняла, что за дрожь искажала его голос. Он смеялся.
И тут я расплакалась, но это были слезы ярости, и, когда Гэвин заключил меня в объятия, я попыталась его укусить. Он закрыл мой рот своими губами – от этого поцелуя потекла кровь; он ухватил мои руки, которыми я размахивала, молотя его куда попало, и сложил их у меня на груди. И даже тогда, когда я билась в ярости, и боролась, и корчилась от боли, какая-то потаённая, бесстыдная часть меня наслаждалась этой борьбой и тем, как он покорил меня, подчиняя себе мое тело и мою волю.
Когда он наконец поднял голову, я лежала у него на груди, измученная и дрожащая, и, когда мое шумное, причиняющее боль дыхание успокоилось, я смогла услышать, как он несвязно шепчет мне в волосы:
– Ты хотела бы быть мужчиной, правда? Это была бы утрата – ужасная утрата. Ты позволяла кузену Рэндэллу целовать тебя так? Надеюсь, нет. Это бесстыдство – так себя вести, Дама-рис... Дамарис?
И я ответила, но не на словах. Несколько мгновений наша беседа была слишком хаотична, чтобы о ней можно было рассказать.
Наконец я высвободилась и, переводя дух, спросила:
– Теперь вы убеждены, что вам нечего беспокоиться о Рэндэлле?
– Должен бы. – Он мягко рассмеялся. – Но мужчины, Дамарис, – это неразумные животные. Стоит мне подумать о том, что ты с Рэндэллом завтра окажешься вдвоем в карете – о небо, я готов собственными руками привязать этого парня к лошади.
Ветер становился все холоднее, я чувствовала это, несмотря на защищающий круг его горячих объятий.
– В карете, – нерешительно повторила я. – Но... вы же не собираетесь отослать меня... только не завтра...