Хроникёр
Шрифт:
Впрочем, все это были одни лишь мои догадки.
Я взглянул на Курулина. Меня поразила его отдельность. Он стоял выпрямившись, бледный, на лице его было выражение холодного и брезгливого пренебрежения тем, что происходило перед его глазами на этом, добытом им, Курулиным, скрипящем и раскачивающемся корабле.
3
На следующее утро я уезжал.
Направляясь к пристани, столкнулся с Самсоновым, который шел по дощатому тротуару к конторе.
— Уезжаете?
— Уезжаю.
— Ночью прочитал вашу книгу. — Он протянул мне свою мясистую теплую руку. — Желаю более очевидных успехов.
Шторм улегся. По Волге неспешно катили освещенные
На пристань пришли мать и Андрей Янович. И мне впервые бросилось в глаза, какие они старые, на грани беспомощности. Андрей Янович хорохорился, делал свирепым лицо: «Хе-хе! Забегали... Сказать откровенно, я только теперь начал тебя уважать! А то что, думаю, пишет... Хе-хе!» То помолодение и деловое, насильственное оживление, в котором по приезде я застал мать, сошли с ее лица. Теперь это было темное, твердое лицо женщины, которую никакие невзгоды уже не мнут.
Зашевелился отстаивающийся в заливе, носом в кусты, «Метеор». Аккуратно подвалил к пристани. Человек пять пассажиров спустились и разбрелись по пустым салонам. Я встал на открытой палубе в середине. Чего-то ждали. Я смотрел сверху на мать и на Андрея Яновича, от осеннего холодка прячущего руки в карманах меховой куртки. А они, переговариваясь, взглядывали на меня.
Наконец появился тот, кого, очевидно, ждали. На бугре возник в своей распахнутой канадке Курулин и бегом спустился по сходням вниз. Махнул на бегу матери и Андрею Яновичу, перескочил на «Метеор», и мы отвалили. Кося на меня веселым глазом и отдуваясь, он встал рядом, небритый, как бы сведенный в кулак, с играющими под скулами узлами морщин.
Быстро стали отдаляться одетая в бежевое молодежное пальто мать, похожий на черный корень Андрей Янович. Пристань снесло назад, в глаза ударила янтарная плазма валов, но «Метеор» завернул еще круче и снова вошел в заполненный судами затонский залив. Это было несколько странно. Мы прошли мимо уходящих в небо белых бортов «Волго-Балтов»», дошли до Лобача, где кончался залив, и развернулись. «Метеор» медленно и как-то торжественно, будто принимающий парад адмиральский катер, двинулся между берегом с его заводскими цехами и стоящими на рейде судами. И я сперва не принял на наш счет, когда мягким баском загудел рейдовый буксир «Воскресенец». Как бы прислушавшись к нему и поняв, о чем он гудит, один за другим трубными голосами откликнулись «Волго-Балты». Грубо взревел танкер. Прерывисто, как бы исходя в рыдании, переходящем в толстый прощальный крик, заголосили все теплоходы. Пробившись сквозь собственный сип, траурно взревел и смолк заводской гудок, словно не желая мешать надрывающимся от плача, кричащим судам.
— Кого это провожают?
— Тебя! — хлопнув меня по спине, захохотал Курулин.
Я понял, кого провожает затон. С каждой минутой меня все сильнее бил озноб. К горлу подкатил комок сладких слез.
— Не плачь, дурило! — хлопал меня по спине и хохотал Курулин.
Мы прошли мимо «Миража», на котором перестала искрить сварка, рабочие стояли, глядя на дефилирующий по тихой воде «Метеор». Виталий Грошев в распахнутом своем черном бушлате салютовал нам с палубы поднятой и сжатой в кулак рукой. Мы опять прошли мимо пристани, где я увидел плачущую мать и Андрея Яновича, который, растопырившись, как коряга, показывал мне и Курулину на плачущие теплоходы: дескать, вот это да!
— Ты вызвал меня в затон?
— Я, — сказал Курулин. — Кто же еще?
И опять ответственность за содеянное пригнула меня. Так что потребовалось снова некоторое время, чтобы я доказал себе, что все сделано как должно.
— А теперь драпаешь?
— А чего ждать? — обнимая меня за плечи и усмехаясь, спросил Курулин. — Строгих вопросов, на которые бессмысленно отвечать?
— А Катя где?
— Тьфу, черт! Я же ее забыл! — Курулин захохотал, как леший.
Он
— Я все же думаю, что такие люди, как я, России нужны, — едко усмехнувшись, сказал Курулин. — Есть у меня такое подозрение.
«Метеор» поднялся на цыпочки и, оставляя за собой белый шарф водяной пыли, понесся по слепящим волнам.
ЗАБЕГ НА ПРАЗДНИЧНУЮ МИЛЮ (продолжение)
ГЛАВА 4
1
След (правда, очень сомнительный) у меня был.
Примерно через неделю после того, как мы с такой скандальной помпой отчалили вместе с ним из затона, Курулин появился у меня в Москве. Очевидно, ему все же пришлось отвечать на вопросы и в пароходстве, и в министерстве, потому что был он сгорбленный, постаревший, опустошенный, и уже не ухмылялся и не кричал: «Подозреваю, что такие, как я, России нужны!» Как будто сама жизнь из него ушла, пружина вынута, и вот он опустело обвис и только об одном думает: «Сколько еще таким ненужным, выжатым, выброшенным влачиться мне на земле? Когда же, наконец, все это кончится?!» Деловые передачи по телевидению вызывали в нем, можно сказать, судороги, развлекательные — отвращение. Без движения лежа на диване, он слушал трагический крик Высоцкого, глаза его были утомленно закрыты, морщины удлиняли вогнутое, стариковское, неподвижное лицо. Я с ужасом заметил, что он и шаркает по-стариковски. Утратив вкус к жизни, он все делал с явной натугой. Словно преодолевая громадную усталость и равнодушие, понуждаемый мною, ел, пил. «Какой-то холод внутри, Лешенька. Никак не могу отогреться, — сказал он, когда мы сидели за чаем. — Хорошо бы устроиться где-нибудь в Средней Азии, на буровой, мотористом... Море, рыбка ловится, дизель стучит... И тепло... Благодать!»
Почему в Средней Азии? Почему мотористом?.. У него в Ленинграде была трехкомнатная квартира, жена, дочка. А он как будто забыл, кто он и что имеет, и, превозмогая себя, с натугой, без желания и без радости высматривал себе простое место, чтобы сесть, никому не мешая, и под грохот дизеля смотреть на море... Такой теперь рисовалась ему благодать.
Я молчал, не находя сил возразить.
А потом он исчез. Я вернулся из издательства: дверь захлопнута, посреди стола броско оставлены ключи, рядом с диваном все так же магнитофон на стуле...
Через некоторое время я позвонил в Ленинград, но Ольга, услышав мой голос, повесила трубку.
И след Курулина затерялся...
2
Все это, — и военных годов Воскресенский затон, и события пятилетней давности, имевшие место в новом Воскресенском затоне, и последующее опустошение Курулина, — я вспомнил, сидя на перевернутом свином корыте в Средней Азии, в приаральском поселке Уча. Я прошу извинения за отступление длиною почти что в жизнь. Но ведь любое наше значительное движение подготовлено именно жизнью, из нее следует, и если бы не было вот такой вот именно предшествующей жизни, я не сидел бы ночью на чужом корыте в незнакомом среднеазиатском поселке Уча. Тем более, что реального времени эти воспоминания заняли, возможно, мгновение, были лишь уколом памяти — сторожа наших лет. Впрочем, конечно, нет, не мгновение. А если мгновение, то сильно разбухшее, потому что когда я очнулся, было холодно, и пешня, которой я сделал пролом в саманном сарае, была покрыта серой шкуркой росы.