Хворь
Шрифт:
Но я повторял старый воскресный маршрут от Двенадцатой линии до вновь раскопанного Малого проспекта. На этой улице находился Психоневрологический диспансер.
Пару лет назад я записался сюда на прием, на электроэнцефалограмму. Сначала перепутал арку, затем и дверь. Так я оказался в стационаре, где никак не мог отыскать регистратуру или очередь из пациентов. На верхнем этаже наткнулся на пятерых девушек, они теснились в ряд на диване. Меня давно ждали в процедурном кабинете, а я опаздывал так сильно, что уже отчаялся. Девушки хором засмеялись, когда я попросил их о помощи. На их
Всякий раз, когда я проходил мимо диспансера, мне вспоминались эти девушки. Они остались в памяти худыми, с очень красивыми лицами и длинными волосами. Несомненно, они лежали в стационаре и, скорее всего, лечились от анорексии или неврозов. Но тогда никакой болезненности я в их внешности не заметил. Да и можно ли ее заметить?
Вечером в дверь позвонил Жорик, и пьянка продолжилась. Он принес три бутылки красного вина и кальвадос. Мы вспоминали конец прошлого лета, дни обильного яблочного урожая, сподвигнувшие нас приготовить самогон.
Целый день мы срезали кожуру с зеленых яблок, купленных у бабки на авито. Затем четвертовали яблоки, чтобы было проще запихивать их в соковыжималку. Получилось тридцать килограмм ядреного пюре. Мы вывалили его в огромный пластиковый чан. Вскоре пюре забродило и несколько недель я жил возле булькающего, вонючего субстрата. Следил за ним, как за ребенком.
Прошло две недели, Жорик притащил домой самогонный аппарат «Новичок» и мы почти сутки гнали самогон. Собираясь на работу, я споткнулся о голову заснувшего Жорика, он вскочил с дивана со словами «сегодня нужно догнать» и побежал к аппарату. Бойцовского духа в подобных делах ему было не занимать.
Дальше следовала очистка, дубовые щепки, эмульсии, и, наконец, дегустация. Конечный этап перегонки прошел в крайне пьяном состоянии, я волновался за пожар или смертоносную ошибку.
В историю моей семье уже вписали подобное горею Лет с двадцать назад пьяный дед не уследил за перегонкой. Самодельный аппарат взорвался, гараж сгорел дотла, а сам дед чудом выжил.
Глядя на стеклянные банки из-под сатэ и огурцов, в которые мы перелили наше детище, меня распирала гордость. Коричневая брага стала кристально чистой жидкостью. Как склизкая гусеница, превратившаяся в бабочку, как сморщенный младенец, выросший прекрасным юношей. Самогон получился вполне сносным и на вкус.
За воспоминаниями пролетели и вечер, и ночь. Очнулся я в четыре утра, от раскатов грома. Не знаю, что ныло сильнее – спина или голова. Доковылял с дивана до кровати, где провалялся в сон еще на пару часов.
В моем гардеробе висела огромная дутая куртка. Старая рвань, пригодная только для грязной работы. Сейчас я укутался в нее, как в плед, и сидел возле окна, размышляя куда бы убежать.
Солнце еще не успело вылезти из-за горизонта, но мне уже была нужна причина чтобы сорваться. Как назло, даже самого глупого повода не находилось, а ведь я был готов лететь в любую точку мира.
Но никто меня не ждал. Во всяком случае, я думал именно так. Минувшим вечером, cтоя на кассе продуктового магазина, я захватил целлофановый пакет чтобы хорошенько подышать в него
Отсутствие тревожности – всего лишь ее скрытое присутствие. С этим правилом я познакомился давно.
Всему виной был Жорик. Вчера, по пути ко мне, он завернул на пьянку в дом наших приятелей. Туда приехала и Эмма. Стоило даже самой малозначительной весточке просочиться в мою голову, как все внутри нее уже полыхало, и я не знал куда себя деть.
Жорик поведал, что теперь Эмма носила черные берцы с малиновой юбкой и раз в три месяца уезжала во Францию на языковые курсы или нечто подобное, Жорик вечно все путал. Некогда длинные вьющиеся волосы Эммы теперь были срезаны по уши. Волосы задели меня за живое.
Сидя на подоконнике в зимней куртке, я обмозговывал эти безыинтересные факты. Заторможенно пережевывал багет, купленный в булочной напротив, и запивал его акционным вином из «Красного и белого».
Образ совершенства, проживавший только в моем воображении, настиг очередной кризис. Сотни пьяных вечеров и столько же хмельных пробуждений навеяли мне новую теорию, согласно которой Эмма служила образом, к которому я мучительно и безнадежно стремился. Но образ оставался всего лишь образом. С реальностью он никак не соприкасался. Мой психотерапевт считал так же.
Эмма представала перед моими глазами не личностью, а смесью всех тех, с кем я делил одну кровать или в чью кровать мечтал залезть. Образ был сложен по кусочкам, а каждый кусочек был недостающей деталью в моих прошлых связях. Изо всех сил я старался откопать все эти детали в Эмме, но чем дальше узнавал ее, тем больше убеждался, что ничего искомого в ней не было.
От озарившего комнату солнца мне сделалось еще грустнее. Свет казался болезненным, тело пробрал мороз, и я заснул в рваном пуховике рядом с Жориком.
На третий день пьянки ко мне приехала возлюбленная Жорика. Впервые я увидел Нину, когда ей было всего пятнадцать. За семь лет знакомства она превратилась из ребенка в женщину. От той маленькой девочки с безмятежной улыбкой остались рыжеватые волосы и щербинка между передних зубов. Теперь ее улыбка стала тусклой, печальной, будто бы принявшей все на свете: и горе, и радость, и солнце, и слякоть.
Нина устроилась на диване, а я на подоконнике. Ее очередная неделя прошла в поту, среди озлобленных от жары петербуржцев и иностранцев, попавшихся на замануху аниматора, корчившегося в нелепом костюме посреди Невского проспекта. Нина работала официанткой в летнем баре.
Пока я разливал по бокалам пиво, Нина перетянула свои толстые, густые волосы на затылке, сняла носки, бижутерию и изможденно застонала.
Жорик ввалился на порог с прилипшей к нижней губе сигаретой. Нина изящно отлепила ее и бросила ему вопрос: «почему так сильно опоздал?»
Неуклюже топчась на коврике, Жорик начал свой рассказ о том, в какую передрягу попал, отливая во дворе на Большой Пушкарской. В окне, на первом этаже дома, под которым Жорик справлял нужду, появился свирепый мужик, и, недолго думая, выпрыгнул из окна и погнался за Жориком. Далеко убежать с расстегнутыми штанами не вышло и Жорик принял два удара: один в живот, другой – в бороду.