Хворь

Хрящев Гриша

Раньше виски был излюбленным напитком среди «наших» и закупался в немеренном количестве на любую пьянку. Запах виски преследовал меня и по сей день, напоминал об эпохе попоек в тесных коридорах общежития, свиданий на набережной, радости, отчаяния, побоищ, ментов, рвоты. Но виски остался в прошлом, теперь от виски у меня была изжога.

Настало время планировать свалившееся на нас путешествие. Мы разделили задачи: Жорик занимался трансферами и навигацией, Нина – отелями и финансами, я – достопримечательностями и питанием. Работа отняла у нас много времени и

сил, поэтому мы допили последнее спиртное из серванта отца. Жорик захмелел после первого бокала Шабли, мы – после вторых. Остановиться было уже невозможно. Вскоре мы пошли за коньяком. Потом еще раз. И еще.

Посредством ларечного коньяка мы стали единым организмом. Организм заскучал и вызвал такси, проехал всего полкилометра и оказался в пивной. Жорик перегнулся через барную стойку и спросил: «у вас Гиннес есть?». Бармен кивнул, Жорик взял паузу, подумал и заказал пинту лагера.

Через стул сидели две известные клофелинщицы. Однажды эти девки облапошили моего приятеля, заманив его в клуб за чертой города. На деле это был коттедж с дральней, баром и сауной, где местные парни выставили наивному пьянице счет в семьдесят тысяч, вместо семи. Подробностей приятель не помнил, но в Петербург вернулся с пустыми карманами.

Нина обслюнявила указательный палец и водила им по грани пивного бокала, получался звон, напоминавший мне тоненький вибрирующий голос. Жорик постукивал зажигалкой, ладонью и другим бокалом по деревянному столу, и получался ритм. Мелодия долго не могла под него подстроиться, но, в конце-концов, ей это удалось, от чего я плавно ушел в беспамятство.

Мы обрели гармонию и пребывали в ней, до тех пор, пока пивная не стала провожать последних посетителей. Персонал вынудил нас уходить. Как бы я ни старался предложить другой бар или ресторан, Жорик отрезал: «темнота – друг молодежи», свернул с тротуара во двор и достал из внутреннего нагрудного кармана чекушку водки.

Гармония окончательно разрушилась, мы слонялись по дворам в беспредметных поисках два часа, но ничего не нашли, а только заскучали, и в три часа ночи поехали танцевать техно. Танцпол некогда модного клуба был занят только мной и Ниной. Жорик спал на диване возле барной стойки.

Когда мы вернусь с танцпола к стойке, на диване сидели две парочки. Охранник выкинул Жорика на улицу. Он лежал на крыльце, в полусознании. На его груди был подтек из густой рыготни. Мы запихнул его тело на заднее сиденье, Нина села вперед, и таксист увез их домой.

Я спустился поближе к Неве. На водной глади покоились сотни лепестков белых роз. Последствия свадьбы или другого памятного дня, подумал я. Позади была скамейка в три доски. На ней сидела пьяная баба с растекшимся макияжем и пила вино из горлышка. Мы столкнулись взглядами, я мгновенно понял, что был здесь лишним и оставил ее в покое.

Ранним утром в центре Петербурга остались одни нетранспортируемые. Звериный голод отравлял разум, я пролистывал диалоги в мессенджере, закидывал удочки в Тиндер и надеялся, что кто-нибудь приютит меня между ног.

Сам того не

заметив, я прожил с Тиндером в руке два года и довел некогда мечтательный процесс до автоматизации, растерял к противоположному полу какой-либо интерес, кроме самого примитивного. Точно так же, без особенного удовольствия, я питался дрянью, кирял и дымил. Все для того, чтобы не изменять привычному образу жизни. Как только появлялась потребность, я искал пути ее скорейшего удовлетворения. Пища утоляла мой голод, алкоголь и сигареты боролись со скукой, а ебля была спасением от зуда в паху. Кулинарный оргазм, окрыление от вина, покой после сигареты. Все это мне было неизвестно. Громкая отрыжка, абстинентный синдром и прокуренная футболка. Вот это мне было известно.

Этим вечером я познакомился с некой Евой. Ей было всего девятнадцать лет, она на днях закончила первый курс юридического факультета, а я уже успел получить диплом, отработать в нотариате, следствие, консалтинге, отрыть дело, обанкротиться, разочароваться в себе и в правовой системе.

Шел девяносто третий день без секса, заместо головы решали яйца. Пришлось встречать рассвет на задворках Обводного канала. На счастье, я заметил ночник. Бутылка вина для нее, темное пиво для меня, жвачка для нас. Почти залпом выпил пиво, закинулся жвачкой.

Несмотря на утреннюю прохладу, меня бросило в жар. Перед подъездом я трижды покурил. Пока я решал: уезжать домой или оставаться здесь, меня разобрала нездоровая сонливость и я долго залипал на голубой пакет, застрявший в дереве. Курил я много. В особенности, если дел не было, или, напротив, если их было чересчур много. Но перезарядка сигаретой, в отличие от мастурбации, давно не работала.

Код в домофоне я набрал почти что насилу, собрал несколько углов от двери до лифта, проехал целую вечность и, наконец, оказался на пятом этаже.

Ночами Ева подрабатывала графиком и потому выглядела этой ночью свежей. Она недавно поела, вся квартирка-студия была пропитана запахом кофе, в сковороде я обнаружил остатки овощной смеси.

Может, она была под синтетикой, а я слишком пьяный, чтобы раскусить ее состояние.

В фотографии я особенно не всматривался. Какая она, эта Ева, – я и понятия не имел. Ева оказалась девушкой невысокой, пышногрудой, с идеально выщипанными бровями и нарощенными ресницами. Ресницы выглядели комично, и на языке вертелась колкость, но даже будучи пьяным, я сдержался. В моменты знакомства я всегда галантен и робок.

Вокруг меня бегал неугомонный пес. Оранжевый померанский шпиц. Ничего не спрашивая, я утолил сушняк проточной водой, скурил еще полсигареты и затушил ее в пепельницу в форме женской груди. Ева шутила невпопад, я смущался, и мы поцеловались.

Стихла финишная судорога, я слизал испарину с шеи Евы, уткнулся носом в ее затылок и зажмурился, пытаясь затеряться в копне растрепанных волос. Жадно, но медленно, я выхватывал ртом воздух, восстанавливал сбитое сексом дыхание. Едкий аромат размякнувшего, жаркого девичьего тела усиливал соленый привкус слез, скатившихся до моих губ.