И пели птицы...
Шрифт:
— Я принесу тебе нюхательную соль, — сказал Стивен и отправился на поиски аптеки.
Она спокойно сидела на скамье, пытаясь решить, распахнуть ей пальто, чтобы зимний воздух освежил ее, или укутаться поплотнее, чтобы не продрогнуть.
Изабель все собиралась рассказать Стивену о ребенке, которого, как она полагала, носит в себе, но что-то удерживало ее. Ей хотелось бы предъявить ему дитя сразу, без долгих тягот беременности. И не хотелось, чтобы за нею ухаживали, окружали ее особенной заботой. Она не считала, что происходившие в ее теле тончайшие органические изменения касаются кого-то еще, кроме нее, — даже ставшего их причиной мужчины.
И при том она уже любила свое дитя. Она полагала, что родит мальчика,
Она думала обо всех матерях окрестных деревень и мысленно выстраивала их вдоль узкой, ведущей в город дороги. И вместе с ними к дороге выходили тысячи юных мужчин — сильных, улыбающихся, таких, каким станет ее мальчик, который тоже будет работать на земле. Все эти мужчины не знали друг друга, никогда не встречались, никогда не думали о каком-то родстве или о преданности друг другу либо стране, в которой жили, потому что такие мысли рождаются лишь во время войны.
В последнее время Изабель начала проникаться сочувствием к своим родителям, к жизни, которую они продолжали вести. Еще не родившееся дитя уже умеряло самые тревожные ее ожидания. Удовлетворенная ныне потребность сидела в ней так глубоко, что Изабель до сей поры и не ведала о ней, — как если бы осознала, что была безумно голодна, лишь после того, как насытилась. И это, похоже, изменило иерархию и пропорции ее желаний. Она чувствовала, что снова стала ближе к той девочке, какой была в родительском доме, чувствовала, что, разорвав круг родства, снова соединяется с ним. Мысль эта, хоть и успокоительная, привела с собой некоторые сомнения относительно того, что она сделала; породила желание воссоединиться с семьей или по крайней мере с сестрой Жанной. Разговора с ней Изабель жаждала сильнее, чем какого-либо другого. Жанна, думала она, должна узнать о ребенке первой.
А еще Изабель начала смущаться того, что они со Стивеном позволяли себе под крышей Азера. Стивен, казалось, был тогда полностью убежден в их правоте, а она, обуянная желанием, во всем на него полагалась. Она следовала своим инстинктам, когда же у нее возникали сомнения, отметала их, черпая силу в уверенности Стивена и в нежности своего чувства к нему. Но теперь желание ее, лишенное возбуждающего воздействия страха и запретности, ослабевало.
Южной зимой излишества их беззастенчивой любви стали казаться ей принадлежавшими другому времени года. Изабель сходила в церковь Сен-Реми, собираясь исповедаться местному священнику, но обнаружила, что не способна описать в подробностях все, что происходило между нею и Стивеном. Священник прервал ее, как только она призналась в прелюбодеянии. Наложенная им епитимья показалась Изабель не имеющей никакого отношения к содеянному ею — формальность, извлеченная из реестра, в котором разложены по полочкам распространенные прегрешения всякого рода. Удовлетворения Изабель не ощутила и, хоть она и не сожалела о случившемся, начала проникаться чувством вины.
Стивен, вернувшийся с бутылочкой нюхательной соли, опустился рядом с ней на скамью.
— Хорошо бы понять, что с тобой, — сказал он. — Может быть, ты плохо питаешься? Иногда это способно довести человека до обморока. Я тебе кекс принес.
— Нет, не думаю, что дело в этом. Да ничего серьезного и не случилось. — Она положила ладонь на его руку. — Не тревожься за меня.
Изабель улыбнулась ему — ласково и снисходительно, как будто это он нуждался в попечении и защите. Она разломила кекс,
И тут же над их головами послышались клекот и удары крыльев, — это жирный, привлеченный видом рассыпчатого кекса голубь сорвался с кровельного водостока стоявшего за их спинами дома и нахально плюхнулся между ними.
— Господи Иисусе! — Стивен в ужасе вскочил со скамьи.
Изабель, позабавленная бесстрашием птицы, подняла на него испуганный взгляд:
— Что с тобой?
— Птица, птица! Ради бога! Прогони ее!
— Но это всего лишь голубь, он просто…
— Прогони его. Пожалуйста.
Изабель хлопнула в ладоши, толстая птица не без труда поднялась в воздух, перелетела площадь и опустилась на ветку дерева, с которой хорошо различались крошки на скамье.
— Да что с тобой, милый? Ты дрожишь.
— Я знаю, знаю. Прости. Подожди, дай опомниться.
— Это всего-навсего старый жирный голубь, он тебе ничего плохого не сделал бы.
— И это знаю. Я вовсе не думал, что он нападет на меня, просто меня одолел непонятный страх.
— Ну иди сюда, сядь. Иди же. Садись поближе ко мне, я обниму тебя. Вот так. Бедный мальчик. Тебе лучше? Погладить тебя по головке?
— Нет, все хорошо. Прости, что наделал столько шуму.
— Ты так закричал.
— Я знаю.
Понемногу дрожь отпускала Стивена.
— Птицы всегда внушали мне отвращение. Помнишь, я рассказывал тебе, как избил мальчишку и меня отправили обратно в приют? Он дразнил меня из-за ворон, которых тамошний егерь стрелял и прибивал гвоздями к забору. Я подошел к ним, погладил одну — хотел показать, что не боюсь их. Под крыльями у нее копошились черви, глаза были молочного цвета и из них что-то текло.
Он содрогнулся.
— Выходит, птицы связаны у тебя с мыслью о возвращении в приют?
— Отчасти. Но я всегда ненавидел их, задолго до того. В них есть что-то жестокое, первобытное.
Изабель встала, взяла его за руку. Миг она вглядывалась в карие глаза Стивена, в симметричную красоту его бледного лица. Потом легко кивнула, улыбнулась и сказала:
— Выходит, все-таки есть что-то, чего ты боишься.
Неделю спустя Изабель резала на кухне овощи и вдруг почувствовала чуть ниже пояса сильную боль. Ей показалось, что в нее вонзается вязальная спица с большими, величиной с грецкий орех, утолщениями посередке. Она прижала к больному месту ладони и тяжело присела у стола. Если она останется спокойной и сосредоточенной, то сможет сохранить ребенка, не позволит ему выскользнуть из нее. Ухоженные пальцы Изабель легли на ту область тела, в которой по ее представлениям таилось едва видимое существо. Удары ее пульса проникали сквозь ткань и кожу в полость, где балансировала на грани исчезновения жизнь. Изабель хотелось, чтобы эта жизнь там и осталась, она пыталась подбодрить ее нажатием ласковых ладоней и все-таки чувствовала, как острие спицы тычками проникает прямо в матку. Она пошла в спальню, легла, но лишь затем, чтобы обнаружить: у нее началось кровотечение, остановить которое ей не удалось.
После полудня Изабель надела пальто и отправилась на поиски доктора, имя которого слышала от кузины. Доктор оказался лысым мужчиной с гулким голосом и валиком жира на шее, почти скрывавшим его жесткий белый воротничок. Тревога Изабель никакого, похоже, впечатления на него не произвела; осматривая ее, он изъяснялся короткими веселыми фразами, а затем указал ей на дверь своей операционной, за которой, по его словам, она найдет подходящий стеклянный сосуд. Результаты анализа, сказал доктор, он получит через неделю, вот пусть она тогда к нему и зайдет. Пока же ей следует не волноваться и избегать физических усилий. Он сунул в ладонь Изабель сложенный листок бумаги и сказал, чтобы перед уходом она заплатила его секретарше.